Он взял свою запись, дописал внизу две строчки и прочитал вслух:

— «Пробовано двадцать шестого июля. Один вылет. Пробовать дальше».

— И всё? — спросил Мельник.

— И всё, — сказал Ерохин. — Больше у нас пока нет.

— А если нам это запретят? — спросил кто-то.

— Кто?

— Ну… сверху.

— Сверху нам этого не запрещали, потому что сверху про это не знают, — сказал Ерохин. — Узнают — доложу как есть: пробовали столько-то раз, вышло то-то.

— А если скажут «отставить»?

— Тогда отставим.

— И всё?

— И всё. Я не за порядок воюю.

Я записал у себя то же самое, теми же словами, и добавил, что порядок изменён Ерохиным и что доклад сделал Мельник. Своей фамилии я в этом месте не поставил, потому что ставить её было не за что.

К концу разбора вошли и сказали, что взяли Львов.

Ерохин дослушал того, кто это принёс, кивнул и вернулся к своему: у него оставалось невыясненным, кто в тот момент шёл третьим и почему.

Разбор кончили минут через двадцать.

В августе фронт на Сандомирском направлении стал вязким.

Перемену выдавали разговоры: в июле спрашивали «где мы завтра», в августе — «сколько мы тут простоим». Площадки перестали менять каждую неделю. Пыль легла на одно и то же место и стала своей.

Восемнадцатого августа я приехал в полевой штаб к Сазонову.

Он занимал теперь целую проходную комнату: никто другой сидеть в ней не хотел. Через неё ходили весь день, и он к этому привык до того, что здоровался, не поднимая головы.

— Соколов. Садитесь. У меня всё готово, кроме конца.

— А конец?

— А конца не будет.

Он подвинул мне листы и налил из чайника, в котором был не чай.

— Что это?

— Кипяток с чем-то. Мне дали, я не спрашивал. Пейте, оно горячее.

Июльское окно у него было сведено аккуратно и подробно: по числам, по площадкам, по тому, что удалось установить и от кого это получено. Половина страниц была занята тем, чего он не получил. Отдельный список без упрёка называл тех, кто не дал сведений, и числа, когда именно не дал.

— Вы теперь и это пишете.

— Пишу, — сказал Сазонов. — Мне сначала говорили, что это неприлично. Потом привыкли. Двое даже прислали задним числом, чтоб не висеть в списке.

Через комнату за час прошли шестеро. Двое поздоровались, трое прошли мимо, шестой остановился у разложенных листов и спросил, скоро ли будет готово. Сазонов сказал, что скоро. Тот ушёл.

— Третью неделю спрашивает, — сказал Сазонов. — Ему не нужно. Ему просто по дороге.

Я дошёл до июньского.

— Тут про подъезд через полосу.

— Тут про подъезд, — сказал Сазонов. — Мне это дал инженер-капитан Бережной. С фамилией того, кто заметил.

— И вы вставили?

— Вставил. Отдельно, не в вывод.

— И это читают?

— Не знаю, — сказал Сазонов. — Но выкинуть не могут: оно подписано не мной.

Я дошёл до двадцать шестого июля.

Там стояло ровно то, что было: один вылет, восьмёрка, изменённый порядок наблюдения и передачи, ранний доклад, приём группы нижней парой; одна машина повреждена; один лётчик сел вынужденно на своей стороне, машина цела; вернулись все восемь лётчиков.

И ниже — две строки о том, что из одного вылета причинность не следует и что порядок пробован один раз.

Сазонов провёл ногтем под обеими строками и подвинул мне лист. Там, где должен был появиться результат разборки отменённого наряда, он оставил место и рядом поставил дату последнего запроса.

— А про отменённый наряд у вас есть?

— Есть. Двадцать второе июля.

— И что вы написали?

— Что наряд отменён целиком, что основания были два и разные, что причина отказа не установлена и что машина после этого разбиралась. Результата разборки я не знаю.

— Не знаете?

— Мне не сообщили. Это у меня во втором списке: кому писал, когда, и что не ответили.

— Тут кто-нибудь просил вас дописать? — спросил я.

— Просили, — сказал Сазонов. — Не сверху, между прочим. Свои же просили. Один сказал: напиши хотя бы «показал хороший результат».

— А вы?

— А я спросил, по сравнению с чем хороший. Он не ответил и обиделся.

— Ещё будут просить.

— Пусть просят, — сказал Сазонов. — Мне теперь легче, чем в феврале. В феврале я не знал, что отвечать. Теперь знаю: отвечаю «из скольких».

Он собрал листы.

— Только вы не думайте, что я герой. Я вчера чуть не написал.

— Почему не написали?

— Потому что представил, как это через полгода прочитает человек, у которого своё поле и своя муть, — и как он по этому «хорошему результату» построит вылет. — Сазонов пожал плечами. — Мне его жалко стало. Не строчки жалко. Его.

— Вам за это ничего не было? — спросил я уже у двери.

— Было. Один раз сказали, что я развожу канцелярию.

— И что?

— И ничего. Я согласился, — сказал Сазонов. — Я и развожу канцелярию. Другого способа никто пока не показал.

Девятнадцатого собрались втроём — и вышло вчетвером.

Собирались я, старший инспектор и Ерохин, которого вызвали на день. Мельник приехал вместе с ним.

Сели в той же проходной комнате, вечером, когда через неё уже перестали ходить.

— Вопрос простой, — сказал старший инспектор. — У нас накопились строки, которым некуда лечь. Ваша, — он кивнул Ерохину, — про нижнюю пару. Ваша, — Мельнику, — про время ответа. Про подъезд через полосу. Про грунт по часам. И ещё десяток.

— Сколько именно? — спросил Ерохин.

— Двадцать две.

— Я не знал, что их столько.

— Их столько, потому что их никто не выбрасывал, — сказал старший инспектор. — И потому что их никто не читал. Лежат они в трёх тетрадях, одна из которых у Соколова, вторая в полку у вас, третья вообще у инженер-капитана, которого сегодня тут нет.

Он посмотрел на меня.

В комнате горела одна лампа, и горела она неровно, потому что фитиль был обгорелый с одного края; за стеной кто-то до половины двенадцатого ровно и лениво стучал на машинке. Разговор шёл медленнее, чем мог бы. Здесь это было к месту.

— Что предлагаете?

Перед ответом пришлось помолчать: предлагать было легко, а это был как раз тот случай, когда лёгкое надо проверять.

— Отдельный лист, — сказал я. — Не форма. Не бланк. Лист при материалах проверки, куда пишут то, что не лезет в графы.

— И что с ним будет?

— Ничего. Он лежит, пока строку не проверят. Проверят — она уходит либо в дело, либо в мусор. Не проверили — лежит дальше.

— Вы понимаете, что это будет мусорная корзина? — сказал старший инспектор. — Через месяц там наберётся сто строк, и девяносто из них будут глупости.

— Наберётся, — сказал я. — И будут.

— И кто их будет читать?

— Тот, кто будет проверять.

— А кто будет проверять?

— Пока никто.

— Вот это меня и не устраивает.

— А меня устраивает, — сказал Ерохин. — Мне не нужно, чтобы её читали. Мне нужно, чтобы её не выбросили.

Старший инспектор посмотрел на него, потом на лампу, потом придвинул к себе бумагу.

— Кто пишет?

— Тот, кто заметил. Своей рукой.

— А если он писать не умеет? — спросил Ерохин.

Вопрос застал меня врасплох.

— Как не умеет?

— Так. У меня в эскадрилье есть двое, которые пишут так, что я сам не разбираю. И один, который вообще не станет: он скорее промолчит, чем при всех сядет писать.

— Тогда пишет тот, кому он сказал, — сказал старший инспектор. — И указывает, с чьих слов.

— Это уже хуже, — сказал Ерохин.

— Хуже, — согласился он. — Но лучше, чем ничего.

Дальше пошли поля.

Автора никто не оспаривал: фамилия того, кто заметил, — и точка. Место оспорили сразу, и оспорил его Мельник.

— Место чего? — сказал он. — Площадки? Района? У меня половина того, что я мерил, к площадке отношения не имеет. Ларингофон везде одинаковый.

— Тогда пиши, где мерил, — сказал Ерохин. — Не где действует, а где ты это видел. Где действует — это ещё неизвестно.