Немцы могли вернуться. Горючее не могло. Я собрал пары покачиванием крыла и лёг на восток.

После посадки белобрысый не сел в снег и не ждал утешения. Стоял у колеса, пока механик считал пробоины, и смотрел на своего ведомого. У того на правой плоскости зияла чистая дырка, обшивку вокруг загнуло внутрь.

— Он меня вытащил, — сказал белобрысый.

— Что именно он сделал? — спросил Дёмин.

— Полез на немца.

— Это вывод. Что видел?

Молодой лётчик помолчал, потом показал руками направления: откуда шла первая пара, где находился ведомый, куда отвернул атакующий. Дёмин разложил на крыле лист и заставил обоих повторить бой отдельно. Их рассказы разошлись в расстоянии и высоте, но сошлись в одном: ведомый держал внешний верхний сектор и открыл огонь до того, как немец вышел в хвост ведущему.

— Пишите оба, — сказал я. — И дырку замерьте. Не «спас», а что сделал и чем заплатил.

Белобрысый посмотрел на повреждённое крыло.

— А если бы он не попал?

— Он и не попал.

Ведомый впервые усмехнулся, но сразу перестал: руки у него дрожали, и скрыть это было нечем.

— Тогда зачем стрелял? — спросил белобрысый.

— Затем, что немец отвернул, — ответил Дёмин. — Причина пока не доказана. Результат виден. Так и запишем.

До темноты техники залатали его плоскость. Мы не получили победы на новую машину, зато первая фронтовая запись после запа начиналась не с чужого сбитого, а с дырки в своём крыле и целого настила внизу.

На вечернем разборе Гришин провёл карандашом четыре линии и остановился на той, что уходила вверх за немецким ведущим.

— Кто хотел проверить, догоним ли?

Никто не ответил; белобрысый смотрел в стол.

— Хотеть можно. Задача была где?

— Внизу, — сказал он.

— Сегодня понял; завтра проверим, запомнил ли.

Гришин не похвалил Соколова за отказ от погони и ведомого за дальнюю очередь. Просто велел занести расход, повреждение, показания обоих молодых и состояние переправы. На войне удачное решение становилось полезным только после того, как его можно было повторить без рассказа о герое.

Дёмин оставил в строке про немецкого ведущего: «жёлтая отметина у винта; сходство манёвра с июльскими встречами; личность не установлена». Я прочёл и поставил рядом свою подпись; фамилии у строки не было, у нас имелись краска и приём.

Когда вышли из землянки, мороз окреп. Между капонирами тянулся пар от нагретой воды, техники укрывали моторы ватными чехлами. У нашей машины Лунин уже диктовал мотористу, сколько масла слили горячим и к какому часу его греть обратно. Он работал не один и не творил чуда: двое таскали вёдра, третий крепил заслонку на радиаторе, писарь заносил расход; зимний порядок держался на людях и времени, которых всегда не хватало.

За лесом на западе глухо ударило, потом ещё раз; звук шёл долго, низом, и не был похож на налёт — артиллерия.

Дёмин остановился рядом, и мы слушали, как отдельные удары сходятся в ровный дальний гул. В сводках фронт занимал две линии на карте; здесь он отзывался в мёрзлой земле под сапогами.

— Близко, — сказал Дёмин. — Москву удержим?

Ответ я знал: в другой жизни он стоял в школьном учебнике между стрелками и датами. Можно было отдать Дёмину это слово — верное, бесплатное и потому особенно опасное.

Я показал на освещённое окно землянки. За ним белели листы сегодняшнего разбора.

— Сегодня удержали переправу.

— Я про Москву.

— А я про то, что могу обещать.

Дёмин принял не сразу и снова посмотрел на запад.

— Значит, не скажете?

— Скажу: будем держать. Это приказ себе, не предсказание вам.

Он потёр пальцами край планшета, где лежали обе версии боя молодых лётчиков.

— Такой ответ хуже успокаивает.

— Зато утром не придётся зачёркивать основание.

На этот раз Дёмин не спорил. Внутри землянки писарь вывел сверху нового листа: «Восьмое ноября»; ниже оставалось пустое место под задачу.

Гул на западе не смолкал.

Пустая строка под «Восьмое ноября» прожила меньше суток, а к шестнадцатому в тетради не осталось чистого разворота.

Задания ложились друг на друга: прикрыть переправу, встретить разведчика, провести штурмовиков, сидеть в готовности, подняться по тревоге и вернуться из-за облачности. Некоторые вылеты занимали сорок минут, другие не начинались вовсе, зато техникам каждый стоил одинаково — снять чехлы, прогреть, проверить, заправить, снова закрыть машину от ночи.

Утром небольшой мороз затянул лужи тонким стеклом, над площадкой висела сплошная низкая серость, и Гришин, получив из штаба новые донесения, собрал нас не в землянке, а прямо у схемы, прижатой к борту полуторки четырьмя гайками.

— Немец пошёл с севера и северо-запада, — сказал он. — Подробности вам сейчас ни к чему; нам — вот сюда.

Костяшка его пальца легла на безымянную станцию восточнее линии боёв, через которую тянули людей, горючее и боеприпасы; рядом на карте сходились железная дорога и шоссе — удобный узел для нас и для немцев.

— На задачу шесть машин, три пары; бомбовозы к станции не пустить, за истребителями на запад не уходить. Соколов, поведёшь группу.

Я решил, что ослышался.

— Первую пару, товарищ капитан?

— Всех. В отдельных вылетах будешь старшим группы, когда назначу. Сегодня назначаю. Дёмин — твой ведомый. Вторую пару возьмёшь из старого состава, третью — белобрысого с его ведомым.

Белобрысый стоял за плечом у Дёмина; после боя над переправой держался тише и больше не проверял глазами, слышат ли его старшие. Его ведомый, которому пробитое крыло залатали ещё восьмого, смотрел на схему и водил большим пальцем по шву перчатки.

— Почему я? — спросил я.

Гришин снял одну из гаек и переставил её на нарисованный кружок станции.

— Потому что за целью ты уже не ушёл и после твоих разборов люди хотя бы знают, куда смотреть. Остальное проверим сегодня; не понравится — завтра поведёт другой.

Вот и вся должность. Один вылет, шесть машин и право ошибиться ровно до взлёта.

Лунин ждал у крайнего Яка: за ночь он вместе с радистом переставил что-то в командирской машине, но чудес не обещал.

— Твой передатчик голос отдаёт, у Дёмина приёмник то берёт, то шипит; на остальных считай, что ничего нет. Если услышат — порадуетесь после посадки.

— Значит, работаем без голоса.

— Работайте с головой. Голос у вас и на земле есть.

Я вернулся к схеме, где Дёмин уже разделил лист на три части — по паре. Мы назначили каждому место до встречи, сигнал на атаку и действие на случай, если ведущая пара выйдет из боя: вторая принимала группу, третья не бросала станцию ради подранка. Если сигнал не увиден, каждый делал не то, что казалось выгоднее в эту секунду, а то, что было записано для его пары.

Белобрысый перечитал свою строку.

— А если немец сделает не так?

— Сделает, — ответил я. — Поэтому у тебя написана не его атака. У тебя написано, кого ты не оставляешь.

Дёмин провёл ногтем под этой фразой и засунул лист в планшет рядом с довоенной книгой по аэродинамике, у которой на морозе выгнуло переплёт, а страницы уже распухли от прежней сырости.

Возле полуторки остановилась штабная легковая машина. Из неё вышел Веселов.

Гришин поздоровался с ним иначе, чем летом:

— Товарищ лейтенант государственной безопасности.

Новое звание прозвучало негромко, но стоявшие рядом разом нашли занятие: кто подтянул ремень, кто проверил уже проверенную застёжку шлема. Веселов был всё тот же — светлые глаза, серая папка под локтем, тщательно вытертые сапоги, — только тесёмки на папке теперь были завязаны; летом он оставлял их свободными, будто разговор ещё не кончился.

— Не отвлекайтесь, — попросил он. — Я подожду.

Он не стал забирать меня в штаб: остался у схемы, слушал распределение пар и ни разу не вмешался, а когда остальные разошлись к машинам, вынул из папки тонкий лист.