— Проголосовал?

— Проголосовал.

— Апельсины взял?

Я не взял.

Я стоял в этом фойе, смотрел на фанерный щит и не взял апельсинов, которых у нас не бывает и которые разошлись за полтора часа.

— Не взял.

Мать посмотрела на меня.

— Как не взял?

— Забыл.

— Петя. — Она отложила луковицу. — Их привозят два раза в год.

— Знаю.

— Ну ты даёшь.

Она покачала головой и стала перебирать дальше, и я сел напротив и стал перебирать вместе с ней.

Мы перебрали весь ящик.

Третья рекомендация мне понадобилась в марте.

По уставу требовалось три — от членов партии с партийным стажем не менее пяти лет, знающих вступающего по совместной работе не менее года.

Две у меня были.

Лапин написал в ноябре за три минуты, ни о чём не спросив. Митрич принёс двадцатого февраля, на другой день после собрания, и принёс сам, в контору, и отдал Ситникову, а не мне.

Третью я искал три недели.

Искал я её плохо, и вот почему.

В нашем хозяйстве членов партии было сорок один человек. Из них с пятилетним стажем — тридцать четыре. Из них знающих меня по совместной работе — практически все.

То есть выбор был большой.

Только я его не делал.

Мне надо объяснить, почему я не пошёл к очевидным.

Очевидных было четверо.

Сомов — знает меня с шестнадцати лет, принимал в мастерскую, в партии с пятьдесят восьмого. Он бы дал не задумываясь.

Лобанов — в партии с семьдесят четвёртого, и он бы дал, и, я думаю, дал бы с удовольствием.

Гуров — с семьдесят второго. Дал бы молча.

И Аркадий Павлович.

К председателю я не пошёл потому, что рекомендация от председателя — это не рекомендация, а распоряжение, и все бы это поняли именно так.

К Сомову не пошёл потому, что мне было неловко.

Неловко было потому, что я в ноябре при нём писал приказ на Мишку, и потому, что он мне тогда велел «пиши», и потому, что мы после этого ни разу к этому не возвращались.

К Лобанову не пошёл по понятной причине.

Я у него забрал бригаду. Он бы мне дал рекомендацию и написал бы там всё хорошее, и мне после этого нельзя было бы смотреть ему в глаза.

К Гурову я почти пошёл.

Дошёл до кузни, постоял, посмотрел, как он работает, и не зашёл.

Почему — я тогда не понял.

Понял я позже: у Гурова десятого июля был год без вина, и мы с ним про это тогда поговорили ровно тремя фразами, и просить у него после этого бумагу означало обменять тот разговор на бумагу.

Так я и остался с двумя рекомендациями и с бюро в марте.

Двадцатого марта, во вторник, Ситников остановил меня в конторе.

— Пётр. Ты третью нашёл?

— Нет.

— А ищешь?

— Ищу.

Он посмотрел на меня.

— Врёшь ты. Не ищешь.

И пошёл дальше.

Через день я пошёл к нему домой.

Пошёл я вечером, в четверг, двадцать второго марта, и пошёл я, честно говоря, не за рекомендацией.

Я пошёл спросить, кого попросить.

Секретарь парторганизации — это как раз тот человек, у которого такое спрашивают: он знает, кто даст, кто откажет и от кого рекомендация будет хорошо смотреться на бюро.

Жил он на верхнем краю.

Дом у него был обыкновенный, пятистенок, купленный в семидесятом, с палисадником и с двумя окнами на улицу.

Жена его была на ферме — она в вечернюю смену.

Он открыл сам.

Внутри было чисто и пусто.

Не так пусто, как у Семёныча, — у Ситникова были шкаф, диван, ковёр на стене, телевизор «Рекорд», — а пусто в другом смысле.

Не было ничего лишнего.

Ни фотографий, ни грамот на стенах, ни книжек на виду. Дом человека, который в нём только спит.

— Садись. Чаю?

— Давайте.

Он поставил чайник на плиту и сел напротив.

Ему было пятьдесят лет. Крупный, седеющий, с тяжёлыми руками, которые он всегда держал на коленях.

Я его помнил из той жизни.

Помнил я его так же, как всех: он был секретарём до восемьдесят седьмого, потом перестал, потом работал завхозом в школе, и умер он в девяносто восьмом, и на похоронах было человек тридцать.

Больше я про него не помнил ничего.

Начал я издалека и сразу запутался.

— Владимир Гаврилович, я вот по какому вопросу…

— По третьей.

— Да. Я хотел спросить, у кого лучше.

— У Сомова.

— Я к Сомову…

— Не пойдёшь. Понятно.

Он снял чайник и стал разливать.

— К Лобанову тоже не пойдёшь. К Гурову ходил, но не зашёл.

Я поднял голову.

— Откуда вы знаете?

— Он мне доложил.

Ситников поставил передо мной кружку.

— Он мне в понедельник: Лыткин у кузни стоял минут пять и ушёл. Спрашивает, не случилось ли чего.

Дальше мы минут пять пили чай молча.

Молчал он хорошо — не тяжело, как молчит человек, который ждёт, а спокойно, как молчит человек, которому нормально.

Потом:

— Я тебе дам.

Я не сразу понял.

— Что дадите?

— Рекомендацию. Третью.

Я поставил кружку.

— Владимир Гаврилович, вы же секретарь. Вам же нельзя.

— Можно. Секретарю не запрещается. Просто обычно не дают, чтоб не было разговоров.

— А тут?

— А тут будут разговоры.

Он отпил.

— Пусть будут.

Тут надо сказать, что я в этот момент испытал.

Я испытал облегчение — вопрос закрывался, и закрывался хорошо.

И одновременно я понял, что что-то не так.

Не так было то, что он предложил сам. Он предложил сам, до того как я попросил, и он про это знал заранее, потому что успел выяснить, куда я ходил и куда не ходил.

То есть он это решил не сегодня.

— Владимир Гаврилович.

— Что?

— Вы это давно решили?

Ситников посмотрел на меня.

— В феврале.

— Ты у меня спросишь почему. И я тебе отвечу, потому что я тебе с октября должен.

Он поставил кружку.

— Ты в октябре меня спросил, помнишь? Я тебе тогда ответил, что не буду объяснять. Ну вот, я буду.

— Владимир Гаврилович, не надо.

— Надо.

Он встал, подошёл к шкафу, открыл нижнюю дверцу и достал оттуда картонную папку с завязками.

Папка была старая, потрёпанная.

Он положил её на стол, но не развязал.

— Я в этом хозяйстве с пятьдесят шестого года. В партии с шестьдесят второго. Секретарём с семьдесят девятого.

— Знаю.

— Ни хрена ты не знаешь.

— В шестьдесят четвёртом году я выступил на отчётном собрании.

Он сел обратно.

— Мне было тридцать лет. Я был бригадиром второй бригады. Председателем у нас тогда был Кабанов Пётр Никифорович.

— Слышал.

— Что слышал?

— Что был такой.

— Ну вот. — Ситников положил руки на папку. — Я на него выступил.

Он помолчал.

— Я выступил по трём пунктам. Первое: приписки по кормам. Второе: он списывал технику и продавал в соседний район. Третье: он взял в дом стройматериалы со склада, и это видели семь человек.

— И что?

— И всё было правдой. Всё до последнего слова.

Дальше он рассказывал минут двадцать.

Рассказывал он ровно, без выражения, и было видно, что он это рассказывает не в первый раз в жизни — но, судя по всему, в первый раз вслух.

Кабанова сняли.

Сняли не сразу — через семь месяцев, после проверки, — но сняли, и сняли по-настоящему, с формулировкой, и дальше он в районе не работал.

Ситникову за это ничего не было.

Ему за это, наоборот, было хорошо: его в шестьдесят шестом поставили бригадиром первой бригады, а первая бригада у нас всегда была главная.

А в колхоз прислали нового.

Прислали Хромова, из района, тридцати четырёх лет, с дипломом, энергичного, и Хромов начал наводить порядок.

— Он был честный. Вот что ты пойми. Он был совершенно честный человек, он себе гвоздя не взял.

Хромов проработал четыре года.

За четыре года он сделал следующее.

Он ликвидировал две фермы на выселках — маленькие, по восемьдесят голов, — потому что они были нерентабельные, и это было правдой, они действительно были нерентабельные.