Он ошибался.

Через месяц они с Сычёвой стояли против Гали единым фронтом, как против любого начальства, и грызлись между собой ровно в те минуты, когда её не было в корпусе.

Вечером в субботу ко мне зашла тётя Валя.

Зашла она к матери, но зашла она ко мне, и обе это понимали.

— Марф. Приехала-то.

— Слыхала.

— Зоотехником. Селекционером. — Тётя Валя произнесла это слово по слогам, с уважением. — У неё оклад сто сорок.

— Ну и хорошо.

— И заочно на четвёртом курсе.

Мать разливала чай.

— Валя. — Мать поставила чайник. — Ты чего пришла-то?

— Я чаю попить.

— Ну пей.

Тётя Валя попила чаю минуты три, посмотрела на меня, посмотрела на мать и не выдержала.

— А ведь это я, — объявила она.

— Что «ты»?

— Так это ж я её тогда привела! В восемьдесят втором! Ты помнишь, Марф?

— Помню.

— Вот. — Тётя Валя откинулась. — Я привела, а он ей: в институт поступайте. И она поступила. И теперь она тут.

Она посмотрела на меня с торжеством человека, который два года ждал подтверждения своей правоты и наконец его получил.

— Тёть Валь. Её перевели.

— Перевели, — согласилась тётя Валя. — А кто ей велел поступать?

Возразить на это было нечего.

Мать в этом разговоре не участвовала совсем. Она сидела, подперев щёку, и смотрела в стол, и я потом уже, ночью, сообразил, что за последние восемь месяцев мать про женитьбу не сказала мне ни одного слова.

Ни одного, с ноября.

В воскресенье я косил своё.

Своё у нас — это гектара полтора вдоль лога за поскотиной, наши с семьдесят третьего года, и косить туда я хожу с литовкой, потому что загонять туда технику нельзя: там камни.

Косил я с четырёх утра, пока роса.

Литовкой я в первой жизни последний раз махал лет в тридцать, потом купил бензокосу, потом продал корову, потом уехал в город. К шестидесяти восьми годам я это умение забыл целиком, и в восемьдесят втором отбивал косу два часа под руководством матери, которая стояла над душой и комментировала.

Теперь получалось.

Получалось так, что я прошёл всю полосу за три часа и к семи утра стоял мокрый, злой и совершенно счастливый, и трава лежала ровными валками, и в логу пахло так, как пахнет только в июне на рассвете.

Я сел на камень и закурил.

И вот тут со мной случилась неприятная вещь.

Я сидел, смотрел на прокос и вдруг поймал себя на том, что мне нечего хотеть.

В восемьдесят втором я хотел трактор. В восемьдесят третьем — чтобы починили ферму и сняли Кузьмина. Осенью — бригаду. Зимой — билет.

Всё это у меня было.

Бригада работала, ферму чинили, Кузьмин ушёл, билет лежал в кармане пиджака, который висел дома. Мне было двадцать четыре года без десяти дней, я был здоров, как лошадь, у меня было двести сорок рублей в месяц, и я сидел на камне в логу и не мог придумать ни одной вещи, которой бы мне не хватало.

Просидел я так минут пять.

Потом вспомнил, что в четверг ехать в райцентр на учёбу бригадиров, и что перед этим надо отдать Прохорову пресс, то есть съездить в Новосёлово, то есть с кем-то там договориться, а договариваться придётся с их главным инженером, который меня третий год к себе зовёт.

Встал и пошёл ворошить.

В Новосёлово мы поехали во вторник.

В пятницу не поехали, потому что в пятницу косили, а в понедельник не поехали, потому что в понедельник у Прохорова заболел зуб, и он полдня просидел в медпункте, где ему велели ехать в райцентр, и он не поехал, а к вечеру зуб прошёл сам.

Так у нас решается примерно половина всех вопросов.

Выехали в семь.

Мост лежал в кузове, придавленный двумя мешками с песком, чтоб не гулял, и Прохоров всю дорогу вёл семьдесят пятый «газон» так, будто вёз хрусталь: на каждой яме он притормаживал и оглядывался в зеркало.

До Новосёлова тридцать два километра.

Из них восемнадцать по грейдеру и четырнадцать по полевой, и вот эти четырнадцать в июне восемьдесят четвёртого были такие, что я успел проголодаться дважды.

Я в те годы ел в семь, в десять, в час, в четыре, в семь и перед сном.

Мать это перестала считать ещё в восемьдесят втором. Она просто стала печь на два каравая больше в неделю и один раз, помню, сообщила соседке, что Петька у неё ест, как трактор, и топит, как трактор, а работает как трактор только когда захочет.

Соседка потом полгода это цитировала.

Новосёлово стоит на бугре, и оно богаче нас.

Это видно с первой минуты и по мелочам: столбы стоят ровно, у клуба асфальтовый пятачок, а у машинного двора бетонная площадка, на которой техника стоит не в грязи. Земля у них на два балла лучше нашей, и урожайность у них была в восемьдесят втором четырнадцать девять при нашей шестнадцать, и это единственное место в разговоре, куда я всегда лез первым.

Ступин встретил нас у мастерской.

Борис Никитич Ступин, главный инженер, сорок лет, вечно в чистой спецовке — не потому, что не работает, а потому, что у него их две, — знал меня с восемьдесят второго и с восемьдесят второго звал к себе.

— Лыткин.

— Здорово, Борис Никитич.

— Ты чего привёз?

— Мост.

— Мост — это не «чего», — поправил Ступин. — Мост — это «зачем».

Пресс он дал.

Дал он его не сразу, а после того, как выяснил, что у нас есть шестерня к их зернопогрузчику — не есть, а может быть, и не может быть, а я знаю, где такая лежит, — и после того, как Прохоров пообещал в июле привезти ему два ската.

Скатов у Прохорова не было.

Он их достанет к августу, и я до сих пор не знаю где.

Пока Прохоров возился с мостом, Ступин повёл меня смотреть мастерскую.

Показывать он любил.

Мастерская у них была лучше нашей на одну вещь — на кран-балку, которую они поставили в восемьдесят первом, и об этой кран-балке он говорил как о родственнике.

— Тонна и три десятых. Видишь?

— Вижу.

— У вас движок вчетвером снимают.

— Втроём.

— Ну втроём. — Ступин был доволен. — А у меня один человек и кнопка.

Мы обошли машинный двор.

У них было двадцать два комбайна против наших четырнадцати, и три из них стояли разобранные, и я это отметил и промолчал, потому что разобранные комбайны в июне есть у всех.

— Слушай. — Ступин остановился у ворот. — А ты в курсе, что у нас Гриценко уходит?

— Какой Гриценко?

— Завмастерской.

— Не в курсе.

— Уходит. В райцентр, в «Сельхозтехнику», у него жена там устроилась. — Он посмотрел на меня сбоку. — С октября место.

Я закурил.

— Борис Никитич.

— Погоди. Я тебе даже говорить ничего не буду. Я тебе цифру скажу: сто девяносто оклад, дом с ходу, не половина, а дом, и через два года заочный, и я тебе рекомендацию напишу сам.

— У меня рекомендация уже есть.

— Так тебе для института нужна.

Вот тут он меня достал, потому что про институт мне за последние три месяца толковали четыре человека, и все четыре с разных сторон.

— Я подумаю.

— Ты третий год думаешь.

— Ну вот и в четвёртый подумаю.

Ступин засмеялся и махнул рукой, и мы пошли обратно к мастерской, и по дороге он рассказал мне, между прочим, что у них второй год стоит палатка на рынке в Барнауле.

— Какая палатка?

— Обыкновенная. Торгуем.

— Чем?

— Картошкой, капустой, мёдом. Молоком по субботам. — Он пожал плечами. — Сверхплановое же куда-то девать надо.

— И как?

— Да никак. Копейки. — Ступин сплюнул. — Мороки на рубль, толку на гривенник. Одна баба там сидит и ворует, и все знают, и не поймать.

Я это выслушал и забыл через пятнадцать минут.

Из Новосёлова я привёз мост, пресс и головную боль.

Головная боль была про то, что я третий раз за три года отказываюсь от места, которое любой человек в здравом уме взял бы не думая, и что причину этому я толком назвать не могу.

Причина, если честно, была простая и стыдная.

В Новосёлове я никто.