Там я — приезжий парень с чужого хозяйства, которому дадут оклад, дом и кран-балку, и через полгода я буду знать по именам сто человек, а через два года двести. А в Заречном я знаю, что Клюев с Гнидиным не работают в паре с семьдесят шестого, и почему у Твердохлеба зароды подмокают с севера, и где в семьдесят девятом пропали грабли.

Это не капитал.

Это вообще ничего, и продать это невозможно, и в трудовую книжку не запишешь. Но я в шестьдесят восемь лет умирал в городе, в котором прожил тридцать семь лет и не знал по имени соседей по площадке.

Я подумал об этом ровно один раз, на полевой дороге между Новосёловом и грейдером, и больше в тот год не возвращался.

В четверг я уезжал на учёбу.

Учёба бригадиров — трёхдневный семинар в райцентре, при управлении сельского хозяйства, которое с восемьдесят второго года называлось районным агропромышленным объединением, но так его не называл никто, включая тех, кто в нём работал.

Собирали туда раз в год, в июне, между севом и уборкой.

Оставлял я за себя Дуднику.

Колька Дудник, комбайнёр, тридцать четыре года, лучший намолот в районе в восемьдесят втором, человек, которого невозможно вывести из себя, — стоял у бревна и слушал, как я его инструктирую.

Инструктировал я его час десять.

Я рассказал ему про косилки, про то, что вторая встанет в четверг вечером, а не в пятницу, потому что нож ставили с браком; про то, что Гнидину во вторник обещан отгул, а вторник уже прошёл, и он теперь просит четверг; про то, что если приедет Ганин с журналом, то расписаться пусть все распишутся, но на луга его лучше не пускать, потому что там Семёныч на зароде.

Дудник слушал, кивал и в конце подал голос:

— Петь.

— Ну.

— Ты на три дня.

Я замолчал.

— Ага, — согласился я.

— Ну вот и езжай.

Мужики на бревне сидели с очень вежливыми лицами.

Автобус уходил в двенадцать.

Меня провожать никто не собирался, но у остановки оказался Пашка — он был на «газоне», привёз запчасти со склада, и, увидев меня с сумкой, вылез и взял её.

— Давай.

— Да я сам.

— Давай, чего ты.

Он подал сумку в дверь автобуса, и я взялся за ручку с другой стороны, и наши руки на секунду оказались рядом на этой ручке.

И у меня в голове что-то дёрнулось.

Не мысль, не картинка, а вот именно — дёрнулось, коротко и без всякого содержания, как дёргается веко.

Я тряхнул головой и полез в автобус.

Райцентр в восемьдесят четвёртом был на подъёме.

Две новые пятиэтажки, универмаг, асфальт до самой площади, ресторан «Колос» с вывеской. Тридцать с чем-то тысяч населения, маслозавод, элеватор, «Сельхозтехника», ремзавод.

Я его помнил другим.

К тому времени, когда мне стукнет шестьдесят, в этом райцентре останется тысяч двенадцать, маслозавод будет складом, ремзавод не будет ничем, а на площади поставят торговый центр с зеркальными стёклами, и в нём будет пусто.

Это я знал совершенно точно, потому что заезжал.

Я вышел из автобуса, посмотрел на площадь и пошёл искать управление, и думал при этом не про торговый центр, а про то, что не взял бритву.

Семинар шёл в актовом зале управления.

Бригадиров собралось двадцать восемь человек с двадцати одного хозяйства. Из них моложе тридцати — двое: я и парень из «Восхода», который смотрел на всех волком и весь первый день молчал.

Остальным было от сорока до шестидесяти.

Сидели рядами, в пиджаках, с блокнотами, и первые полтора часа записывали, а потом бросили, потому что читали по методичке.

Читали про звеньевую организацию труда.

Читали про коллективный подряд.

Читали про то, что бригадир является организатором социалистического соревнования, и вот на этом месте я, каюсь, задремал минут на пять.

Разбудили меня аплодисментами.

Аплодировали бригадиру из «Заветов Ильича», который вышел делиться опытом. Мужик был лет пятидесяти пяти, в костюме, с орденской планкой, и читал он по бумажке, которую ему написали в конторе.

Читал он про то, что у них в бригаде развёрнуто соревнование между звеньями, что итоги подводятся ежедекадно и оформляются наглядно, и что победители заносятся на доску.

Зал слушал с каменными лицами.

Дело в том, что «Заветы Ильича» — хозяйство, про которое в районе всё известно. Оно последнее по надою четвёртый год, у него в восемьдесят третьем упало зернохранилище, и председателя там меняли дважды за пять лет.

Бригадир дочитал и сел.

Ему похлопали второй раз — ровно так же, ровно столько же.

Пилипенко наклонился ко мне и сообщил в ухо, что этот мужик тракторист от бога и что бригаду ему дали в семьдесят четвёртом, а бумажку эту он читает четвёртый год, и каждый год ему её пишет один и тот же человек.

— Один и тот же?

— Один и тот же. У них экономистка. Она четыре года подряд одно и то же печатает, только цифры меняет.

— А цифры откуда?

— А цифры она придумывает, — сказал Пилипенко с уважением.

После перерыва раздавали бумаги.

Раздавали новые формы.

Форм было три.

Две обычные — сводка по кормам и сводка по ремонту, — а третья новая, с этого квартала, и по ней полагалось отчитываться раз в квартал за подписью бригадира.

Я взял её и стал читать.

Первый раздел — наличие техники, второй — техническое состояние. А третий назывался «обеспеченность запасными частями».

И в третьем разделе была графа.

«Обеспеченность запасными частями за счёт внутренних источников (импортозамещение), в процентах к потребности».

Я прочитал это два раза.

Потом посмотрел на потолок, потом опять на бумагу, и меня разобрало так, что я захрюкал.

Я захрюкал в актовом зале управления сельского хозяйства, на семинаре бригадиров, в третьем ряду, и на меня обернулись человек десять, и лектор поверх очков посмотрел укоризненно.

— Товарищ, вам смешно?

— Извините.

— Что вам смешно?

— Формулировка хорошая.

Лектор посмотрел на форму, потом на меня, и решил, что я издеваюсь, но доказать не смог и продолжил.

Тут надо объяснить, откуда это слово.

Одиннадцатого июня восемьдесят третьего года, в субботу, во дворе у Кузнецовых, за столом, где обмывали Санькино возвращение, у меня спросили, где брать подшипники.

Я был выпивши, мне было двадцать три года, и я ответил, что подшипники надо решать через импортозамещение.

Сказал я это исключительно из хулиганства.

Никто тогда не отреагировал вообще никак — ни один человек за столом даже не переспросил, — а через три дня Лобанов выдал это правлению как своё, и я тогда посчитал: три дня.

Дальше слово пошло само.

К осени его говорил председатель. Зимой оно было в акте по нефтехозяйству. В феврале — в докладе на отчётном собрании, который читали со сцены при трёхстах человеках.

А в июне восемьдесят четвёртого оно стало графой.

Графой в квартальной форме, которую я, бригадир первой комплексной бригады колхоза «Заря», буду теперь заполнять от руки четыре раза в год — сам, ручкой, ставя проценты, которых не существует, к потребности, которую никто не считал.

Я сидел в третьем ряду и хохотал внутрь.

Мне было очень весело, и я это говорю совершенно всерьёз: за весь тот июнь у меня не было минуты лучше. Человек кинул в воду камень и через год увидел, что вода до сих пор идёт кругами, и круги дошли до берега, и берег теперь другой.

Летом восемьдесят четвёртого мне это нравилось.

Крайнов поймал меня в перерыве, во дворе.

Инструктор орготдела райкома, лет тридцати пяти, в рубашке с коротким рукавом, с блокнотом в заднем кармане, — я его знал с марта, с бюро, и он меня знал с ноября, потому что бригадир-кандидат в партию двадцати четырёх лет в районе был один.

— Лыткин. Хорошо, что попался.

— Здравствуйте.

— Ты кандидат с марта.

— С марта.

— Значит, поручение.

Он достал блокнот.

Дальше было двадцать минут, из которых я запомнил всё, потому что запоминать пришлось на память: писать было не на чем, а он диктовал.