— Вам за это будет? — спросил я.

— Будет.

— Много?

— Не знаю. Половину задачи нигде не любят.

— А если бы вы не пошли?

— Тогда не любили бы целую, — сказал он и опять взялся за перо.

Одна машина, севшая на чужой площадке, к вечеру девятнадцатого оставалась там. Её готовили к возвращению своим ходом. В докладе она числилась не потерянной, а «на чужой площадке», и это была самая точная строка за всю ту неделю.

Он писал долго, и я не мешал.

Потом он поднял голову.

— Товарищ капитан. А вы у себя пишете, что мы плохо сработали?

— Нет.

— А что вы пишете?

— Что на одном участке задержали запуск и группа осталась целой, а на другом связи не было и задача сделана наполовину. И что из этих двух случаев вместе не следует ничего, кроме того, что оба были.

Он подумал.

— Скучно вы пишете.

— Скучно, — согласился я.

Девятнадцатого поздно вечером нам сказали грузиться.

Погрузку из-за Кракова не остановили: грузиться всё равно было надо, и к утру нам надо было стоять на другом поле, ближе к реке, о которой в тот вечер начали говорить чаще, чем о городах.

Машина, оставшаяся девятнадцатого на чужой площадке, к двадцать четвёртому вернулась в свою часть своим ходом.

Двадцать четвёртого я двое суток догонял площадку, которая за это время переехала ещё раз.

Догонял неудачно. Сначала я приехал туда, где они стояли позавчера. Потом мне сказали, куда они ушли, и сказали неточно. Потом я нашёл верно и приехал на сутки позже, чем собирался.

На первом месте стояли уже чужие. Они посмотрели на меня без интереса и сказали, что те ушли, а куда — не знают.

— А кто знает?

— Тот, кто их отправлял.

— А он где?

— Тоже уехал.

Во второй раз мне сказали неточно, и неточность вышла в двенадцать километров и в полдня.

Я не злился. За год я усвоил, что человек, который говорит «там, за деревней», обычно не врёт. Он просто был там неделю назад, а неделя теперь стоила дороже, чем раньше месяц.

К тому времени у них уже всё случилось.

Площадка была так себе: короткая, с одним хорошим концом и с рощей поперёк подхода. Стояли они на ней третьи сутки и разворачиваться ещё не кончили.

Меня встретил дежурный, посмотрел предписание и сказал:

— Вы к командиру?

— К командиру.

— Он на старте. Ждём одного.

— Давно?

— Со вчера.

— Вам ночевать где? — спросил дежурный вдогонку.

— Найду.

— Не найдёте. У нас тут пока негде.

Ночевал я потом в кузове, и в кузове было холоднее, чем на улице: железо.

Я пошёл на старт.

На старте стояли трое и смотрели не в небо, а на дорогу. Это было хуже, чем если бы смотрели в небо: на дорогу смотрят, когда в небе уже не ждут.

Командир стоял с двумя другими и говорил быстро и раздражённо, и раздражение это относилось не к людям, а к тому, что он второй час стоит и ничего не решает.

Он посмотрел на меня и не обрадовался.

— Управление?

— Управление.

— Не вовремя.

— Знаю.

— Вы вчера были нужны, — сказал он. — Сегодня уже не очень.

— Что вчера?

— Вчера они собрались.

— Кто?

— Группа. Собралась и пришла. — Он мотнул головой в сторону стоянок. — Все, кроме одного. Один сел.

— Где?

— На нашей стороне. Двадцать километров, если по прямой, а по прямой там нельзя.

— Живой?

— Живой, — сказал командир. — Сообщили вчера в семь. С тех пор ждём.

— Сколько их вчера ушло?

— Все, кто мог.

— А сколько могло?

— Столько, сколько было исправных, — сказал он. — Другого счёта у меня нет.

Он повернулся и опять стал смотреть на дорогу, хотя оттуда никто не мог приехать раньше вечера.

— А сразу за ним не пошли? — спросил я потом у дежурного.

— Пошли. Вчера в семь. Вернулись в час ночи: дороги не нашли.

— А сегодня?

— А сегодня трактор.

— А если бы он был ранен?

— Тогда бы пошли иначе и нашли бы, — сказал дежурный. — За раненым идут по-другому. За целым идут как получится, и это не жестокость, а просто рук нет.

Площадку они получили плохую и об этом знали.

— Кто выбирал? — спросил я у дежурного.

— Не мы.

— А кто?

— Те, кто шёл впереди. У них было полчаса и карта.

— Претензии есть?

— Претензий нет, — сказал дежурный. — Есть роща.

Разбирали двадцать шестого, когда стало ясно, что человек с дороги приедет не сегодня.

В землянке было тесно, накурено и жарко: топили сильно, потому что снаружи крепко морозило и потому что дров тут пока хватало.

Бережной приехал на разбор сам. Я не знал, что он тут, и увидел его уже за столом.

— Вы откуда?

— С той стороны. Я тут третий день.

— Зачем?

— Затем же, зачем всегда, — сказал он. — Смотрю, что чем держится.

Ведущий, который водил ту группу, оказался человеком многословным.

Это было неожиданно: я за год привык, что после такого говорят коротко и через силу. Этот говорил длинно, торопливо, повторяясь, возвращаясь и поправляя сам себя, и его никто не останавливал, потому что он в этих повторах явно что-то для себя досказывал.

— Значит, вышли мы. Вышли нормально, всё нормально. Идём. Значит, идём, я его вижу, всё вижу, потом облако, вернее, не облако, там мутно было в одном месте, вот. Прошли. Я смотрю — а второй пары нет. Ну как нет — нет на месте. Я не сразу, я подумал сначала, что это я не туда смотрю…

— … я подумал сначала, что это я не туда смотрю, потому что так бывает, у меня один раз так было под Львовом, я тогда тоже думал, что не туда смотрю, а он был левее и ниже, вот. Ну и тут я думал, что левее и ниже.

— Дальше, — сказал командир.

— Дальше я развернулся. Развернулся, посмотрел, не увидел. Потом ещё раз. Потом уже сказал.

— Что сказал?

— Сказал: не нашёл.

— Дословно.

— «Не нашёл, ищу вот тут», — и место назвал.

Я поднял голову.

— «Ищу вот тут» — это у вас откуда?

Ведущий не понял вопроса.

— Как откуда? Так же надо. Не просто «не нашёл», а где искал. Иначе тебя будут искать не там, где ты ищешь.

— Кто вам это сказал?

Он подумал.

— Не помню.

— Совсем не помните?

— Совсем, товарищ капитан. Это у нас так говорят.

— С какого времени?

— С осени. Может, с конца лета. Я пришёл — уже так говорили.

— А ещё как у вас говорят?

— Как ещё… — Он подумал. — Ну, время ещё говорят. «Искал столько-то».

— Всегда?

— Не всегда. Кто помнит.

— А зачем время?

— Чтоб потом не спорить, — сказал ведущий. — А то один скажет: «я долго искал», а другой: «ты не искал». А если ты сказал «три минуты», то и разговора нет, спорить не о чем.

Это была не наша строчка.

Этого в ней не было ни у Ерохина в июле, ни у Мельника осенью, ни у меня на листе. Это они добавили сами, тут, и добавили потому, что у них кто-то из-за этого поспорил.

Я посмотрел на Бережного. Бережной смотрел в стол и, по-моему, улыбался.

— Дальше, — сказал командир.

Дальше ведущий рассказал, как собирались.

Собирались они не по учебнику. Тот, кто принял, был не тот, кого назначали, потому что назначенного самого не нашли, и принял третий, и принял он потому, что первый успел крикнуть.

— И вы его послушали? — спросил я.

— А чего не послушать. Он снизу шёл. Ему видно.

— А если бы не он?

— Тогда кто-нибудь другой.

— А если бы двое крикнули?

— Двое и крикнули.

— И что?

— И второй замолчал. Услышал, что первый уже сказал, и замолчал.

— Сам?

— Сам. Мы потом на земле про это говорили. Он сказал: чего я буду орать вторым.

Я записал и это.

— Ещё что-нибудь помните?

— Помню, что замёрз.

— И всё?

— И всё, товарищ капитан. Больше ничего не помню. Я потом весь вечер вспоминал и не вспомнил.

Собрались они за девять минут, и девять минут ведущий назвал сам, без вопроса, и назвал уверенно, потому что смотрел на часы.