— Это нормально? — спросил я у писаря, который принёс мне лампу.

Он посмотрел через плечо.

— Это обычно.

— Я не про то. Это нормально?

— Товарищ капитан, — сказал он вежливо, — я лампу принёс.

И ушёл, и был совершенно прав.

Один раз я поймал себя. Я сидел над третьим столбиком и думал не о том, сколько раз менялся ведущий, а о том, сколько должно получиться, чтобы схема выглядела прилично. Я отложил карандаш, вышел на воздух и постоял минут пять.

Считать под ответ — это то самое, что я делал в ноябре. Тогда я тоже думал, что помогаю.

К обеду у меня было три столбика и очень мало строк.

После обеда мне попалась тетрадь, которую вёл человек, писавший каждый день и коротко. По ней одной можно было сделать половину работы: там стояли часы, погода, кто с кем шёл и что было не так.

Я посмотрел обложку. Фамилии не было. Стояли две буквы и месяц.

— Чья? — спросил я у писаря.

— А кто ж её знает.

— Спросить у кого?

— В группе спросите. Если он там.

Я записал: «источник — рабочая тетрадь без подписи, автор не установлен». После этой строчки половина её ценности пропала, и пропала правильно.

Её числа я выписал отдельно, но в итоговые отношения не включил: автора не было и второго источника тоже.

Сазонов пришёл в третьем часу. Он приехал откуда-то; к голенищу прилипла солома из кузова.

— Соколов. Вы тут?

— Тут.

— Слава богу. — Он сел напротив, снял шапку и положил её на ящик. — Мне к шести нужен результат.

— Какой?

— По вашим трём словам. Видимость, связь, ведущий. Мне нужно одно число по каждому.

— Одного числа нет.

Он посмотрел на меня так, как в январе смотрел на своё же вычеркнутое.

— Как это нет?

— Есть величина, знаменатель и источник. Три вещи. Одну из них отдельно я не дам.

— Мне не нужен источник. Мне нужно число.

— Число без знаменателя ничего не значит. Вы это знаете лучше меня, вы мне сами это в январе повторяли.

— В январе я никому ничего не должен был к шести часам, — сказал Сазонов.

Он встал и прошёлся.

— Вы поймите. Я не дурак и не вредитель. Я сейчас пойду туда, где сидят люди, которые работают со схемой. Им нужно понимать, на что опираться. Я приду и скажу: «связь у проверенной группы такая-то из такой-то, но по четырём вылетам записей нет, а три подтверждённые смены ведущего стоят без общего знаменателя». Знаете, что мне скажут?

— Знаю.

— Скажут: «спасибо, идите». И возьмут то число, которое им даст кто-нибудь другой. И оно будет круглое, красивое и ниоткуда.

— Возьмут, — сказал я.

— И вас это устраивает?

— Нет.

— А что вы предлагаете?

— Я предлагаю принести им то, что есть, и сказать, чего нет. И сказать, за сколько дней нет и почему.

— Это не результат.

— Это результат, — сказал я. — Просто он маленький.

Сазонов остановился у окна и постоял.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте иначе. Дайте мне вашу величину, а знаменатель я допишу сам, внизу, мелко.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вниз мелким шрифтом уже один раз всё ушло, — сказал я. — Второй раз я в этом участвовать не буду.

Он не понял. Потом понял.

— Это вы про своё?

— Про своё.

— Ну извините, — сказал Сазонов без всякого извинения в голосе.

— Знаете, что обидно? — сказал он. — Что вы правы. Я в январе это уже слышал и уже соглашался. А теперь у меня срок, и я стою тут и торгуюсь, как на базаре.

— Я знаю.

— Ничего вы не знаете. Вам легко: вам всё равно не подписывать.

Это было точно, и он это понял раньше меня. Он повернулся и начал что-то говорить, и я не стал его останавливать.

К шести собрались за общим столом.

Народу было человек восемь, я знал троих. Старший инспектор сидел с краю. Карту в эту комнату не приносили.

Сазонов выложил своё. Он выложил честно: по видимости — семь из двенадцати, с журналом и докладами; по связи — девять из четырнадцати проверенных вылетов, ещё четыре из восемнадцати без записи техника; по смене ведущего — три подтверждённых случая, но без общего знаменателя.

Кто-то спросил про связь — не про мои числа, а про дело.

— Капитан. Если по вашим данным со связью так себе — им лучше идти плотнее или свободнее?

— Это не мой вопрос.

— А чей?

— Тех, кто решает, как идти.

— Вы же лётчик.

— Я лётчик без боевого допуска, без подписи и без вашего плана, — сказал я. — Я могу сказать, в скольких проверенных вылетах у этой группы отмечены исправные приёмники и откуда я это взял. Всё остальное я вам скажу только по глупости.

За столом посмеялись, и смех был не злой.

— Кто считал? — спросил кто-то.

— Капитан Соколов.

Пауза была короткая, но она была.

— Соколов у нас без подписи, — сказал тот же голос. — С марта.

— Без окончательной, — сказал старший инспектор.

— А какая разница?

— Такая, что он может смотреть, считать и докладывать, а подписывает за него другой. Сегодня — я.

— И вы поставите свою подпись под чужим счётом?

— Я поставлю свою подпись под тем, что прочитаю.

— А если он ошибся?

— Тогда ошибся я, — сказал старший инспектор. — Это и называется подпись.

— А почему вы за него отвечаете?

— Потому что подписываю я.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Тот, кто спрашивал, помолчал.

— Я не про доверие, — сказал он наконец. — Я про порядок. Человек под проверкой сидит с первичными материалами.

— Человек под проверкой по одному предмету, — сказал старший инспектор. — Предмет — происхождение его же старых бумаг. К этим ящикам предмет отношения не имеет. Если считаете иначе — скажите это майору Ратникову, он тут ни при чём, но он вам ответит быстрее меня.

Про Ратникова говорить никто не захотел.

— Сколько вам надо, чтобы посчитать по-человечески? — спросил кто-то из тех, кого я не знал.

— По этой группе — ещё двое суток. И то не по всем трём словам.

— Двух суток нет.

— Тогда у вас будет то, что есть на сегодня.

— Ладно, — сказал спрашивавший. — Но мне нужны три готовых числа.

— У вас есть один полный результат, один неполный и три подтверждённых случая без общего знаменателя, — сказал я. — Трёх готовых показателей из этих бумаг не получится.

— Мне такие не нужны.

— Тогда возьмите у того, кто даст другие, — сказал я. — И припишите, откуда он их взял. Одна строчка. Больше я ни о чём не прошу.

Он посмотрел на меня и вдруг усмехнулся — коротко, без всякого веселья.

— Вы у Сазонова научились?

— Наоборот, — сказал Сазонов.

Решили так: то, что я посчитал, идёт со всеми оговорками и за подписью старшего инспектора; чего нет — пишется, что нет; работу по первичным материалам я продолжаю.

Мне на это не понадобилось ни соглашаться, ни возражать. Меня не спрашивали, и это было правильно.

Кто-то спросил, будет ли это где-нибудь учтено. Ему ответили, что учтено будет то, что подпишут. На этом и кончили.

Когда расходились, старший инспектор задержался около меня.

— Вы сегодня ни разу не сказали, что́ надо делать.

— Меня не спрашивали.

— Спросили бы — сказали бы?

— Нет.

— Проверим когда-нибудь, — сказал он и ушёл.

Сазонов подтащил ко мне второй ящик сам. Поставил на пол, подвинул ногой ближе.

— Считайте, — сказал он. — Только считайте быстрее.

— Как выйдет.

— «Как выйдет» — это у вас в бумаге. А у меня срок.

Он дошёл до двери и обернулся.

— Вы на меня не сердитесь?

— Нет.

— А я на вас сержусь.

— Это ваше право.

— Права у меня нет, — сказал Сазонов. — У меня срок. Право — это когда есть время.

Ящик был тяжёлый и снизу мокрый.

Второго мая грязь кончилась, и началась пыль.

Она началась в один день, как будто кто-то повернул выключатель: ещё первого машины шли по колее, оставляя за собой воду, а второго за каждой стоял хвост, и хвост держался в воздухе минут по пять.