— Праздник праздновать едем, а ваше императорское величество пальчики чернилами пачкать изволят, — с лёгкой укоризной проговорил он. — Нешто иного занятия себе не придумали, матушка государыня?

— Праздник будет когда приедем, а пока стану о делах думать, — нежным серебряным голоском пропела альвийка. — Никита Степанович, подайте мне письмо молодого князя Ивана Келадина. Вы ознакомились с оным?

— Точно так, матушка, — с готовностью ответил Кузнецов, вынимая из бархатной, тиснёной золотом папки упомянутую эпистолу. — Презабавные вещи отписывает князь Иван Данилович из Копенгагена, касаемо того, как посланники английские на ушах короля датского повисли. И что ему в те уши наговаривают.

— Пролив? — хмыкнул Остерман.

— Покуда герцогиня Анна Петровна с дочерью в Киле сидят, пролив перекрывать резона не вижу. Однако если о них речь, то Анне следовало бы поостеречься, — не меняя тона произнесла Раннэиль. — Не стану говорить вам, Андрей Иванович, что ей стоит отписать о том — не прямо, намёками. Взяла уж на себя такой труд… — альвийка с удовольствием отметила, как поскучнел её канцлер. — Об ином речь… Никита Степанович, составьте проект письма брату нашему Фредерику Датскому, чтоб обдумал предложение наше о снижении пошлин для купцов русских в Копенгагене, а мы в качестве дружеского шага готовы снизить пошлины для купцов датских в Петербурге. Поглядим, что братец наш ответит… А покуда поищу, где денег взять на одёжку матросскую для флота нашего.

Она видела: Остерман всё понял правильно. Конечно, он не из тех, кто станет затевать заговоры против неё и юного Петруши. Нет у него столько смелости, чтобы на августейших особ руку поднимать. Но лавировать между придворными партиями он умел как никто другой. Ещё один взгляд — и стало ясно, что Кузнецов тоже это понял. Теперь за Остерманом будут смотреть в десять пар глаз: к кому примкнёт, с кем совет держать станет?

Всё как дома, в родном мире. Всё привычно.

Очиненное пёрышко, смоченное в чернилах, легко заскользило по бумаге: «Быть по сему. Анна, регент империи». У флотских будут новые одёжки, чтоб не ходили в обносках.

Снежная крепость, нарочито выстроенная для увеселения юного императора, его брата и сестры, а также их молодого окружения выглядела точь-в-точь как самый настоящий редут. В качестве потешного войска, как и полвека назад, выступали преображенцы и семёновцы. Только, в отличие от забав юного Петра Алексеевича, при котором солдаты палили друг в друга холостыми зарядами — порох и пыж без пули или пареная репа вместо пушечного ядра — его сын велел ружья сдать обоз, а в качестве снарядов использовать снежки. И надо сказать, что это превратило опасную потеху в настоящую игру, в которую втянулись даже взрослые.

Только почтенная матушка, с философской улыбкой на устах наблюдавшая со стороны за забавой детей, да ещё несколько дам из свиты не принимали в ней участие. Хотя… Раннэиль не раз вспоминала точно такую же зиму, точно такую же снежную крепость… и то, как всегда «воевала» на стороне супруга, где бы тот не избрал позицию — среди осаждённых или осаждающих, всё равно.

Сейчас рядом с ней стояли всего две женщины. Неизменная Лиассэ, по случаю холодной погоды облачившаяся в шубу и меховую шапочку, и ещё одна. Та, которой императрица-мать чуть менее года назад предложила стать воспитательницей её детей, и не торопила с ответом. Впрочем, слишком уж сложно там всё было…

…Она стояла на пороге неприметной комнаты в довольно скромном петербургском доме, где жили тогда брат и сестра Кантемир. Осунувшаяся, почерневшая от горя, но не сломленная. Чтобы приехать сюда, пришлось таиться от собственной охраны. Только Лиа рядом — ради безопасности.

Она приехала к женщине, с которой у неё была одна боль на двоих. К такой же осунувшейся и почерневшей от горя.

— Хотите проститься…с ним? — едва слышно спросила альвийка.

— Хочу, но не смею…причинить вам боль, — последовал такой же тихий ответ.

— Больнее, чем нынче, уже не будет… Поедем, Мария Дмитриевна, пока меня не хватились и не подняли тревогу.

…Две женщины, до безумия любившие одного мужчину, нынче покинувшего юдоль земную, молчали всю недолгую дорогу. Раннэиль всё знала, Мария всё понимала. Императрица-мать незаметно провела её в покои, где бальзамировщики уже завершили подготовку тела покойного и, облачив того в парадный мундир преображенского полковника, выставили гроб на нарочитом постаменте. Траурным чёрный треном затянули здесь буквально всё… Прощание тоже вышло недолгим: Мария догадывалась, что сейчас её присутствие подле покойного государя может вызвать нешуточный скандал.

— … Сейчас я сделала то, чего не смела, пока он был жив, — призналась Раннэиль, когда тихонько увела её в свой кабинетец: там была потайная дверь, через которую гостья могла незаметно покинуть помещение. — Вот уж кто, а Петруша не терпел соперничества в своём самом близком окружении. Обратись я к вам, это могло повлечь его гнев и ваше изгнание. А я не желала вам зла.

— Я знаю, ваше императорское величество, — Мария держалась как могла, но всё же тяжёлые, горькие слезинки то и дело скатывались по щекам.

— Анна, — альвийка почти по-дружески взяла её за руку. — Для вас просто Анна.

— Он выбрал тогда вас, и я смирилась… со всем смирилась.

— Я слышала, вы отвергали любое сватовство с тех пор, и понимаю, почему. Сама поступлю так же, хотя найдутся охотники сплавить меня подальше от сына — замуж… Не дождутся. У меня обязательства не только перед отечеством, но и перед детьми.

Альвийка тактично не стала упоминать, что Мария Кантемир при родах потеряла ребенка, и были основания подозревать причастность к тому Екатерины. Впрочем, той уже не было в живых, если и грешна, то отвечает за содеянное по иным, не людским законам.

— Для меня было бы великой частью, если бы вы согласились воспитывать его детей, — Раннэиль так же тактично не сказала «моих». — Неволить не стану, всё в ваших руках, Мария… Скоро родится дочь. Прошу вас — станьте её крёстной…

…И вот они снова встретились — на весёлом празднике. Дети вовсю швыряются снежками, а две женщины под зорким присмотром третьей, альвийской воительницы, стоят рядом словно старые подруги.

— Благодарю за ваше согласие, Мария, — негромко произнесла Раннэиль. — Думаю, вам будет рада не только ваша крестница, но и мальчишки. Отпетые негодники, прямо скажу, намучилась я с ними, особенно со старшим.

Мария Дмитриевна тонко улыбнулась.

— Оба очень похожи на отца, каждый по-своему, — ответила она. — Надеюсь, не будут слишком меня изводить.

Две женщины, разделившие одну боль на двоих, улыбнулись друг дружке.

*["1] Примерно это же сказала Екатерина Вторая, когда после воцарения впервые лично ознакомилась с делами на Балтийском флоте: «Сего дня я стала однорукой».

8

Захарка всё понимал: он здесь по милости господина поручика, который государя императора обязан беречь, а не затем, чтобы в снежки играть. Но вспоминалось детство в батюшкиной деревеньке, игры со сверстниками — такие же «снежные войны» с зареченскими… А тут не балуй. «Тебе шестнадцать, ты денщик офицера лейб-гвардии, вот и соответствуй», — сказал ему Геллан. И соответствует, куда ж он денется.

Государю-то что? Даром, что почитай с самого Захарку ростом — десять лет всего. У него ещё забавы на уме. И снежки мечет ловко, ни разу не промахнулся. И братец его меньший, и сестрица старшая тако же игрой захвачены, ничего вокруг себя толком не видят. Так на то и охрана незаметно расставлена вокруг. Вроде бы те же преображенские кафтаны, и снежки время от времени лепят, чтобы кинуть в «супротивника» внизу, а дело своё знают. Ни единого мига государь и царевич с царевной из-под надзора не пропадают.