— Записывайте.

— Второе: сегодня вы рассыпались при смене площадки в низкой мути, и один человек сел вынужденно и ранен. Это тоже будет записано.

— А третье?

— Третье: из первого второе не следует.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

— Как не следует?

— Так. Я не знаю, почему вы рассыпались. Вы сами не знаете. Может, дело в мути. Может, в том, что вы шли на остатках и берегли горючее. Может, в разном опыте смены площадок. Может, в привычке. Мне нечем это установить.

— А зачем тогда писать про привычку?

— Затем, что она есть отдельно от сегодняшнего дня, — сказал я. — Она была до этой посадки и останется, если ничего не менять. Чинить её надо за её собственную цену. Что она сегодня кого-то уронила, никто не доказал.

Он подумал.

— Хитро, — сказал он наконец.

— Наоборот, — сказал Костин от печки. — Посадка есть. Вашей причины нет.

— Мне завтра докладывать, — сказал чужой старший. — Что писать?

— Что было.

— Меня спросят про причину.

— Напишете: не установлена.

— У меня такого не примут.

— Может, и не примут, — сказал я. — Тогда напишете второй раз то же самое.

— А если и второй раз не примут?

— Тогда третий.

Он посмотрел на меня и ответил не сразу.

— Вы это всерьёз?

— Я так и делаю, — сказал я. — Пока выходит плохо.

Чужой старший сказал, что запишет так, как я сказал, а там пусть решают.

— Запишите так, как считаете сами, — сказал я. — Иначе завтра вы будете защищать чужую бумагу.

Больше в тот вечер ничего не разбирали.

Потом все разошлись по своим углам, и в землянке стало слышно, как капает с наката: днём натаяло сверху, и теперь оно шло внутрь, находя себе дорогу между брёвнами.

Я лежал и слушал, как оно капает, и считал, сколько мест течёт. Насчитал четыре, потом одно перестало, потом началось пятое в другом углу. Счёт не сходился ни с чем и никому не был нужен; я бросил.

Командир подсел ко мне, когда почти все спали.

— Вы утром сказали, что не будете решать за меня.

— Сказал.

— А если бы Костин ошибся?

— Тогда бы он ошибся сам, и это было бы записано его рукой. Чинить пришлось бы его ошибку. А если бы я его отменил и ошибся сам, следующий отказ он уже сверял бы со мной.

— А он бы перестал?

— Не знаю. Но право уже было бы не только его.

Командир помолчал.

— Они же могли заранее назначить принимающего, — сказал он про чужих. — И никто не настоял.

— Никто.

— Почему?

— Потому что общий порядок уже был написан, а местного вопроса никто не задал. Костин за свой вопрос сразу заплатил перенесённой задачей. В чужой группе цену увидели позже.

— А потом?

— А потом уже поздно назначать принимающего. И всё равно нельзя говорить, что они рассыпались только из-за этого.

Он поднялся.

— Пойду посмотрю, не течёт ли у них.

Ночью полосу катали. Катали бревном на тросе, за трактором: первый проход шёл легко, второй тяжелее, на третьем трактор не дотянул и стал.

Его толкали до утра.

Двадцать второго марта я весь день собирал то, что должно было лечь на стол не мне: два обещанных Ратникову объяснения и всё, что к ним относилось.

Это была странная работа. Я подбирал бумаги против себя, раскладывал их по числам, переписывал начисто те, которые от воды разошлись по сгибам, и на середине дня поймал себя на том, что делаю это хорошо — так же хорошо, как делал бы любую другую.

Хорошо было нельзя.

Полевой штаб в марте переезжал дважды, и бумаги от переездов пострадали больше, чем от чего бы то ни было: их возили в ящиках, ящики стояли в кузовах, кузова заливало сверху и снизу. Половину моих листов пришлось сушить у печки, придавив кирпичом, и на двух чернила разошлись так, что читалось через раз.

— Что переписываете? — спросил писарь, проходя мимо.

— Своё.

— Начисто?

— Начисто.

— Это правильно, — сказал он. — Начисто всегда виднее.

Он ушёл довольный тем, что дал совет, и не узнав, чего именно он мне пожелал.

За окном весь день ходили машины. Наступление шло, штаб жил приездами и отъездами, и никто за весь день не подошёл к моему столу и не спросил, что у меня там за стопка. В этом не было ни презрения, ни внимания: у всех было своё, и своего хватало.

К вечеру я собрал всё в одну стопку, перевязал бечёвкой и отнёс старшему инспектору. Он сидел в комнате с чужой мебелью — стол был канцелярский, а стулья венские, и оттого комната казалась чьей-то не до конца увезённой жизнью.

— Что это?

— Всё, что у меня есть по себе.

— Кладите.

Я положил стопку и убрал руки со стола.

— И вот ещё что, — сказал я. — Я к этому больше не притрагиваюсь.

Он поднял голову.

— В каком смысле?

— В прямом. Я не буду ни собирать, ни переписывать, ни подбирать порядок. Я не буду решать, что сюда положить и что не класть. Сегодня я это делал, и делал хорошо, и это неправильно.

— Почему неправильно? Вы всё положили.

— Я всё положил. И я же выбирал, в каком порядке оно ляжет. Тот, кто выбирает порядок, уже половину сказал за читающего.

— Вы это сейчас придумали?

— Нет. В декабре. С ноябрьскими бумагами.

— Что делали?

— Выбирал порядок. Решал, что вниз, а что наверх.

Он подумал.

— Допустим.

— И второе. Там сейчас один случай. Апрельский, с источником. Его вы знаете.

— Знаю.

— Их три.

Он не отодвинул стопку и не придвинул её. Он просто положил на неё ладонь, как кладут на что-то, что может съехать.

— Говорите.

— Не сейчас. Я прошу включить два других в разбор. Официально, наравне с первым. Не как добавление, которое я приношу по доброте, а как предмет.

— Вы понимаете, что вас за них будут спрашивать?

— Понимаю.

— И что первое без них выглядело бы для вас легче?

— Понимаю.

— И что второе с третьим вам никто предъявить не может, потому что о них никто не знает?

— Ратников знает, что их два. Какие — не знает.

— Ратников знает, что вы обещали. Обещание — не предмет. — Старший инспектор постучал пальцем по стопке. — Вы кладёте ему в руки то, чего у него нет.

— Кладу.

— А зачем тогда?

Я сказал не сразу.

— Затем, что первый я признал, когда его принесли и положили передо мной. Это не признание. Это ответ.

Он посмотрел на меня без всякого одобрения. Одобрения я и не ждал.

— Хорошо. Дату назначу. Кого позвать?

— Ратникова.

— Ратников придёт по своей линии, его звать не надо. Ещё кого?

— Рябова.

— Он вам зачем?

— Он не мне. Он им.

Старший инспектор помолчал ровно столько, чтобы стало ясно: он сомневается.

— Я его вызову, — сказал он. — Но учтите: он вам будет неудобен.

— На это и рассчитываю.

— Плохо рассчитываете, — сказал он. — На неудобных не рассчитывают. Их получают.

— Когда?

— Двадцать пятого, в одиннадцать.

— Ехать далеко?

— Никуда не ехать. Здесь же, в этой комнате. — Он оглядел венские стулья. — Их даже выносить не придётся.

Двадцать пятого утром взяли Проскуров.

Об этом сказали при входе, между делом, как говорят о погоде: взяли, идём дальше. Кто-то в коридоре обрадовался вслух, кто-то попросил не орать, потому что за стеной работали.

Разбор назначили на одиннадцать.

Комната была та же, с венскими стульями. Стульев хватило на всех, и это было единственное удобство того дня.

Сели: старший инспектор за стол, Ратников сбоку, у окна, с чистым листом и без папки, Рябов у двери. Рябов приехал ночью и не спал, и это было видно.

Писарь сидел в углу и писал протокол.

— Начинайте, — сказал старший инспектор.

Я встал.

— Сидите. Тут не строй.

Я сел обратно.

— В апреле сорок второго года я составлял учебный материал перед передачей, — сказал я. — В нём стояло: «проверено в одном полку, на четырёх машинах, в январе». Я снял оговорку и оставил четыре слова: «проверено в строевой части». Сделал сам, никто мне не велел. Хотел, чтобы весь пункт не вычеркнули вместе с оговоркой.