— Это мы знаем, — сказал старший инспектор. — Дальше.

— Второе. С двадцать шестого по двадцать восьмое июля сорок третьего я смотрел три вылета в чужом полку. В левом развороте ведущий одновременно поворачивал и давал команду снижаться над участком своих батарей. Я увидел, как эти два действия развести, и не сказал.

— Кому не отдали?

— Ни ведущему, ни командиру полка.

— Почему?

— Хотел, чтобы они проверили свою строку, а не взяли готовую у приезжего. Тогда я подумал дословно: «Мою поправку они бы взяли. Свою — нет».

— Сколько ждали?

— До отъезда из того полка.

— А после отъезда?

— Двадцать девятого полк потерял одного. Двенадцатого августа старший инспектор сказал, что меня берут за то, что я не вмешался. Я сводку уже читал и его не поправил.

Ратников поднял голову. Он не спросил ничего, но записал.

— Что вы могли сказать?

— Две фразы: «в левом развороте высоту не менять; ниже — за дорогой».

— Чем это было подтверждено?

— Третьим вылетом и семью заполненными сутками журнала. С земли.

— И решили, что этого мало.

— Для готового решения — мало. Для наблюдения — достаточно.

— А неправильно что?

— Что из «мало для решения» я сделал «нечего и говорить». Мог назвать наблюдение и не отдавать им готовую строку.

Старший инспектор посмотрел на Ратникова. Ратников писал.

— Дальше, — сказал старший инспектор.

— Третье. В конце ноября я вычеркнул из чужого донесения одну строку. Она стояла от руки поверх машинописи. Графы для неё в форме не было.

— И всё?

— Нет. При ней не было числа, фамилии и номера машины. На следующий день человек из того же полка строку уже не повторил. Я понял, что убрал не лишнее место, а само наблюдение, и не восстановил.

— Дословно помните?

— Помню.

— Скажите.

— «В двух случаях ведомый доложил о потере ведущего раньше, чем тот вышел из боя».

— Без числа и фамилии.

— Без числа, фамилии и номера машины, — сказал я. — И всё равно это было наблюдение.

— В протокол, — сказал старший инспектор писарю. — Именно так, как он сказал. Ничего не добавляйте.

— Кто видел это донесение до вас? — спросил Ратников.

— Не знаю. Оно пришло не мне лично.

— А после вас?

— После меня оно ушло дальше уже без строки.

— Копия у вас оставалась?

— Нет.

— Жаль, — сказал Ратников. — Вам в первую очередь.

В комнате было слышно, как писарь ведёт перо. Он писал ровно и не спешил, и в этом было что-то успокаивающее, чего я не заслуживал.

— Теперь по последствиям, — сказал старший инспектор. — Что доказано?

— Доказано, что первое ушло в части и там применялось шире, чем следовало. Это я видел сам, в январе, и это записано.

— А второе?

— По второму доказано только то, что я молчал.

— И всё?

— Нет.

Я взял себя в руки, потому что дальше начиналось то, ради чего я и просил включить эти два случая.

— Двадцать девятого июля тот полк потерял одного, — сказал я. — В сводке стояло: «левый разворот со снижением». Строкой ниже: «огонь с земли». Слова «свои» там не было. Это та же связка действий, о которой я молчал.

— Вы утверждаете, что он погиб из-за вас?

— Нет, — сказал я. — Я утверждаю, что совпадает направление. Не причина. Направление.

— Разницу объясните.

— Я не знаю, приняли ли бы мои слова как рабочее решение. Применили ли бы их в том вылете — тоже не знаю. И знать, изменило ли бы это исход, мне неоткуда. Из того, что сводка повторяет тот же разворот, не следует, что моя реплика спасла бы человека. Причинность здесь не установлена и, по-моему, установлена быть не может.

— Тогда зачем вы про неё говорите?

— Затем, что молчал я двадцать седьмого, до сводки, а не после. И это установлено.

— Вы могли не знать, что так выйдет, — сказал старший инспектор.

— Мог, — сказал я. — Но я знал, что увидел: снижение началось в левом развороте над дорогой. Назвать наблюдение я мог без готового решения. Это разные вещи.

— Вы себе не оставляете ни одного выхода.

— Я их себе слишком долго оставлял, — сказал я. — Хватит.

Ратников заговорил снова.

— Капитан. Вы сейчас сказали две вещи, и я хочу, чтобы они в протоколе стояли врозь. — Он повернулся к писарю. — Первое: он молчал. Это факт, он его признаёт. Второе: связь между молчанием и потерей не установлена. Это тоже факт, и он на ней не настаивает. Не сливайте это в одну фразу, у вас потом не расцепишь.

— Есть, — сказал писарь.

— И припишите, что оговорку сделал я, а не он. Чтобы не думали, что его выгораживает собственный текст.

Старший инспектор кивнул.

— Рябов.

Рябов встал. Ему сказали сидеть, он всё равно остался стоять.

— Я скажу коротко, — сказал он. — Меня сюда привезли, я так понимаю, чтобы я тут кого-то простил.

— Никто вас об этом не просил, — сказал старший инспектор.

— Меня — нет. А сесть меня посадили напротив.

Он повернулся ко мне.

— Товарищ капитан. Вы всё сказали правильно. У вас всё сходится: где доказано, где не доказано, где наблюдение, где причина. Я так не умею и учиться не буду.

— Я не для этого говорил.

— Я знаю, для чего вы говорили. — Он помолчал. — Только вы вот что поймите. Я в январе писал своё условие ночью, при коптилке. Четыре раза переписал. Боялся, что за него мне будет. А ваши четыре слова лежали у нас с осени. Без места. Без срока. Мы по ним летали.

— Да.

— Не «да». Моё условие летом вы написать не могли. Оно наше, для нашей площадки. Но предел у вашей строки был, и его вы сняли. Мне жалко тех, кто летал по ней до января.

— Их я не назову, — сказал я. — Я не знаю, кто они.

— И я не знаю. В том и дело.

Он повернулся к столу.

— Спросить можно?

— Спрашивайте.

— Он у вас дальше работать будет?

— Будет.

— Тогда у меня всё.

— Это упрёк?

— Это вопрос, — сказал Рябов. — Мне с ним работать. Я хотел знать заранее, а не через месяц.

Он сел.

— Признание ваше я слышал, — сказал он в стол. — Оно точное. За точность спасибо. Но платой я его не считаю и считать не буду. Заплатили не вы.

Никто не стал возражать. Возразить было нечем.

Старший инспектор подождал, не скажет ли кто ещё, потом сложил перед собой руки.

— Решать буду я, — сказал он. — И решу сейчас, при вас, потому что если я это отложу, я решу мягче.

Он посмотрел на меня.

— Соколов. Право окончательной подписи под материалами я с вас временно снимаю. С сегодняшнего дня и до отдельного решения. Наблюдать, проверять, спрашивать и докладывать — можете. Подписывать то, что уходит дальше, — нет. Ваши бумаги будет подписывать другой, и он их будет читать, а не подмахивать.

— Есть.

— А подписывать кто будет?

— Пока я.

— Вы читать успеете?

— Не успею, — сказал он. — Буду успевать.

— И не думайте, что это наказание. Это ограничение. Наказание вам, если будет, будет не от меня и не сегодня.

— Понял.

— И вот ещё что. — Он в первый раз за день посмотрел в сторону, а не на человека. — Я это делаю не только из-за вас. Я себя тоже прикрываю. Вы у меня четвёртого января пошли на первое штатное задание, и я вас посылал с закрытыми глазами, зная про вас меньше, чем знаю сейчас. Так что тут половина моя.

— Это не половина, — сказал я.

— Не вам считать, — сказал он.

Писарь перестал писать и поднял голову.

— И это пишите, — сказал старший инспектор. — Слово в слово.

Писарь написал.

Ратников встал и подошёл к столу.

— Объяснения забираю по своему предмету, — сказал он. — Мне нужны апрельская замена, июльское молчание и ноябрьский вычерк: откуда взяты материалы и кто с ними работал. Морали в моей бумаге не будет. Вины — тоже, пока не докажу.

— А если докажете? — спросил я.

— Тогда напишу, что доказал. — Он посмотрел на меня без выражения. — И вам это скажу первым. Я не люблю, когда человек узнаёт о себе из чужих рук.