Я посмотрел на эту страницу и подумал: а что, если спросят?

Девятнадцатого мая с утра пошёл дождь.

Не сильный — так, морось, — но этого хватило. Земля взялась, сеялки стали забиваться, и к десяти часам вся бригада стояла.

Стоять в сев — это хуже всего.

Ты стоишь, а время идёт. И каждый в бригаде знает арифметику: сроки сева в Сибири — с пятнадцатого по двадцать пятое. Посеешь позже — колошение попадёт на июльскую сушь, и всё, недобрал.

Мы сидели в вагончике и ждали.

Вагончик был на полозьях, его таскали с поля на поле трактором, и внутри пахло соляркой, портянками и хлебом. Четыре топчана, стол, буржуйка, на стене прошлогодний календарь с трактором «Кировец».

Мужики резались в подкидного на щелбаны. Мишка спал, накрыв лицо кепкой. Твердохлеб чинил сапог — прошивал дратвой подошву, зажав сапог между колен. Дудник ходил к двери каждые двадцать минут, смотрел на небо и матерился.

— Ну что там? — спрашивали его.

— Сеет, — отвечал Дудник и садился.

Через двадцать минут вставал опять.

Я сидел в углу и считал.

У меня в тетради за неделю накопилось: гектары, часы, простои, расход. Я эту неделю крутил так и сяк и получал одну и ту же цифру, которая мне очень не нравилась.

Не успевали.

Не я — я как раз успевал, у меня по плану выходило закрыть свою площадь двадцать четвёртого. Бригада не успевала. При нынешнем темпе с учётом остановок оставалось непосеянного гектаров сто восемьдесят, а дней — пять.

Сто восемьдесят за пять дней на трёх агрегатах не выходило никак.

Я посчитал третий раз, с другого конца. Вышло то же самое.

— Петь, ты чего там пишешь? — спросил Дудник от двери.

— Считаю.

— Чего?

— Успеваем или нет.

Мужики оторвались от карт.

— Ну и?

Я подумал.

— Успеваем, — соврал я.

К двум дождь кончился.

К четырём поле подсохло настолько, что можно было идти, и мы пошли.

А в шесть вечера на дальнем участке встал Дудник.

Я узнал об этом от Пашки, который прибежал через поле — три километра бегом, — и стоял, задыхаясь, у гусеницы.

— Дядь Петь… там… Дудник…

— Дыши.

— Он встал. Совсем. У него сеялка.

— Что сеялка?

— Сломалась.

Я заглушил трактор.

Дальний участок был за логом, километрах в четырёх, и это было то самое поле, которое Лапин велел засеять первым, потому что оно сохло быстрее всех.

Двести гектаров. Из них засеяно было сорок.

Дудник стоял посреди загонки, и рядом с ним стояли двое, и все трое смотрели на среднюю сеялку.

Я подошёл.

— Ну?

— Хана.

Средняя сеялка перекосилась. Правое колесо ушло назад градусов на двадцать, и вся рама стояла ромбом.

Я присел.

Лопнул раскос. Тот, что держит раму на кручение, — здоровая полоса, приваренная наискось. Она треснула по сварному шву, и рама сложилась.

— Как это вышло?

— А хрен его знает. — Дудник развёл руками. — Шёл-шёл, потом хрясь.

— На чём хрясь?

— Да я разворачивался.

Ага. На развороте.

Я обошёл сеялку кругом.

Шов был старый, ржавый в изломе — то есть трещина шла давно, месяцами, и никто её не видел, потому что снизу и не посмотришь, если не лезть специально.

— Она у тебя раньше не гуляла?

— Гуляла, — признался он. — С прошлого года. Я думал, это так.

— В смысле «так»?

— Ну, все гуляют.

Я разогнулся.

Все гуляют.

Вокруг собрались.

Прибежал Лобанов — он был на этом участке, на второй бригаде, — посмотрел и сразу начал орать.

Орал он на Дудника: что тот раззява, что технику не бережёт, что теперь будет докладывать председателю.

Дудник стоял и слушал.

Он был мужик здоровый, лет сорока, комбайнёр с доски почёта, и он стоял, смотрел в землю и молчал, потому что был виноват.

Хотя виноват он не был.

— Заканчивай.

Лобанов обернулся.

— Что?

— Заканчивай орать. Толку нет.

Наступила очень нехорошая тишина.

— Ты, Лыткин, — проговорил Лобанов негромко, — не забывайся.

— Не забываюсь. — Я присел и ткнул пальцем в излом. — Смотрите. Шов ржавый. Трещина месяца три шла. Он на ней сеял всю прошлую осень и не знал.

— Должен был знать!

— Как?

Лобанов запнулся.

— Как он должен был узнать? Раскос снизу. Чтоб его посмотреть, надо сеялку поднять или лечь под неё. Кто это делает перед выездом? Никто. Потому что в перечне ежедневного обслуживания этого нет.

— Перечень ему подавай…

— Перечень есть. В инструкции. Только инструкции никто не читал, потому что её нет. Она в мастерской была, я искал.

Мужики смотрели.

Лобанов посопел.

— И что ты предлагаешь? — спросил он ядовито. — Инструкции читать?

— Нет. Я предлагаю её починить.

— А как?

— Здесь заварим.

Он засмеялся.

— Здесь? В поле? Ты чем варить-то будешь, солнышком?

И вот тут он был почти прав.

Сеялка весит около тонны. Раскос — несущий, варить его надо в разгруженном виде: раму разобрать, выправить, потом заварить. В мастерской это делают на стапеле за день.

В мастерской. Восемь километров отсюда. Тащить волоком, прицепа нет, а день у нас не лишний.

— Тащи в мастерскую, — добавил Лобанов почти ласково. — Три дня встанешь.

— Не встану.

Я вспомнил, что у нас есть агрегат АДД — сварочный, на прицепе, с собственным дизелем. Их в колхозе было два. Один стоял в мастерской и работал.

Второй числился за стройбригадой и стоял у коровника, где им что-то варили в прошлом году и бросили.

— Мишка! Иди сюда.

Мишка подошёл.

— У коровника стоит АДД. Заведёшь?

Мишка подумал.

— Он два года стоит.

— Заведёшь?

— Аккумулятор снят.

— С моего возьмёшь. — Я уже говорил быстро. — Бери мой трактор, езжай, цепляй его и тащи сюда. Заводить будешь тут, я помогу.

— А если не заведётся?

— Тогда придумаем другое.

Мишка посмотрел на меня, потом на сеялку, потом на Лобанова, который стоял с очень странным лицом.

— Понял. — И побежал.

Дальше было четыре часа работы.

Сначала мы разгрузили сеялку — высыпали зерно из ящиков в мешки, которые притащили с полевого стана, и отцепили её от сцепки. Одну сеялку из трёх. Оставшиеся две Дудник мог таскать, но захват падал с десяти восьми до семи двух.

Потом мы её подняли.

Домкрата на такой вес не было. Мы взяли два бревна из тех, что лежали у стана для мостков, соорудили рычаг, подложили чурбаки и подняли раму на полметра — вшестером, с матюгами, в три захода.

Пашка подкладывал чурбаки. Он лез под поднятую раму, и я его оттуда выдёргивал за шиворот дважды, и на третий раз наорал так, что он побледнел.

— Под грузом не стоять! — заорал я. — Никогда! Понял⁈

— Понял…

— Не понял! — Меня трясло. — Она сорвётся — и всё, тебя нет! Насмерть, слышишь? Насмерть!

Он стоял бледный и кивал.

Мужики молчали.

Я потом сообразил, что орал не на него.

Отца моего придавило вот так же. В феврале семьдесят третьего, в мастерской, домкрат подвёл. Ему было тридцать восемь лет.

Мишка привёз АДД в половине девятого.

Агрегат был в ужасном состоянии: грязный, с разбитым генераторным щитком и с погнутым дышлом. Но дизель у него оказался живой — мы его завели с полчаса провозившись, и он затарахтел, и генератор дал ток.

Электроды нашлись у Дудника в ящике. Четвёрка, ржавая, отсыревшая.

— Прокалить надо.

— Как ты их прокалишь в поле?

— На костре.

Мы разожгли костёр и час сушили электроды, разложив их на листе железа.

Потом варили.

Варил я. Гурова не было — он на ферме, восемь километров, и посылать за ним было поздно.

Варю я средне. Честно говоря, плохо: руки не сварщицкие, всю жизнь учился по необходимости и так и не выучился.

Но раскос — не жесть. Полоса восемь миллиметров, её надо просто хорошо проварить с двух сторон, с разделкой.