Я приехал туда за соляркой двадцать седьмого, к обеду.

Кузьмин сидел в будке и наливал чай.

Он наливал чай комиссии — Зине, Гаврилычу и мужику из района, — и это было последнее, что он делал в этой будке, и он это делал так же, как делал девять лет.

Зина считала.

Она сидела за его столом с двумя ручками и своей папкой и сводила остатки, и лицо у неё было такое, какое бывает у неё, когда всё сходится.

— Ну как? — спросил я в дверях.

— Сходится.

— Совсем?

— До килограмма.

Она подняла голову.

— Он всё привёл в порядок. За месяц. Всё, что можно было привести.

— Это плохо?

Зина посмотрела на меня.

— Это очень хорошо. Это значит, что я подпишу акт и никто больше ни к кому не придёт.

И опять стала считать.

Кузьмин в это время достал из шкафчика, того самого, где всегда что-то было, начатую бутылку и поставил её на стол.

— Не по работе. По случаю.

Гаврилыч посмотрел на Зину.

Зина закрыла папку.

— Мне полстопки, — сказала она.

Выпили четверо: он, Гаврилыч, мужик из района и Зина. Я не пил, потому что за рулём.

Кузьмин при этом молчал.

Он налил, выпил, поставил и убрал бутылку обратно в шкафчик, и в шкафчике, судя по звуку, у него оставалось ещё.

А в четверг сняли Лобанова.

Точнее сказать — не сняли. Перевели.

Двадцать седьмого, в четверг, Аркадий Павлович вызвал его к себе и предложил ему нефтесклад.

Я узнал об этом в тот же вечер, от самого Лобанова.

Он пришёл ко мне в мастерскую, когда я уже закрывал, и постоял в дверях, и потом вошёл.

— Лыткин.

— Я.

— Мне склад предлагают.

Я вытер руки.

— Кузьминский?

— Кузьминский.

— И что?

— И я согласился.

Мы постояли.

— Оклад сто шестьдесят. На тридцать меньше, чем бригадиром. Зато один и всё считается.

— Иван Степаныч.

— Что «Иван Степаныч»? — Он посмотрел на меня. — Ты знаешь, что там? Там четыре резервуара, две колонки и книга учёта. Это всё, что там есть. Приход, расход, остаток. Я это за неделю освою.

— Освоите.

— И никаких двухсот восемнадцати позиций. — И никаких «в условиях ограниченной ресурсной базы».

Фразу эту он выговорил с таким выражением, что стало ясно, чего она ему стоит.

— Иван Степаныч. Вы понимаете, зачем вас туда ставят?

— Понимаю. — Он даже усмехнулся. — Потому что я не украду.

— Правильно. А ещё?

— Что «ещё»?

— А ещё потому, что после проверки району нужен человек, у которого всё будет сходиться до килограмма. И у вас будет сходиться. У вас будет сходиться идеально.

— Ну и хорошо.

— Иван Степаныч, а трубу вы где возьмёте?

Он не понял.

Он честно не понял в ту минуту, и это было видно по лицу, и я это запомнил.

— Какую трубу?

— На ферму. Весной. Когда потечёт.

— Заявку напишу.

— Заявку писали в восьмидесятом. И в восемьдесят первом.

— Значит, ещё напишу.

И вот на этом месте я замолчал.

Я замолчал, потому что объяснять ему это было бессмысленно, и потому, что он бы мне не поверил, и потому, если совсем честно, что мне было выгодно, чтобы он согласился.

Бригада освобождалась с первого ноября.

Это было понятно всем, включая, разумеется, меня, и я про это думал ровно с той секунды, как он выговорил «я согласился».

Не «а вдруг мне предложат».

Именно про то, что мне предложат, и что мне надо будет решать, и что решать я буду не про бригаду.

Потому что бригадир без билета — это, как мне уже объяснили в июне на брёвнах за конторой, конструкция временная.

Лобанов, кстати, был член партии с семьдесят четвёртого.

Ситников, который был бригадиром до него, — тоже. И бригадир второй бригады, и бригадир третьей, и заведующий фермой, и главный инженер, и главный агроном.

Все.

— Ты бригаду возьмёшь? — спросил Лобанов от двери.

— Не знаю.

— Возьмёшь. Тебе тридцать первого предложат.

— Откуда знаете?

— Оттуда, что я сегодня из его кабинета вышел. — И он у меня спросил, потяну ли ты.

— И что вы ответили?

Он взялся за ручку двери.

— Я ответил, что потянешь.

И ушёл.

Он мне после этого ни разу ничего не припомнил.

Ни разу за все годы, что я его знал дальше, — ни разу, ни намёком, ни в шутку, ни спьяну.

А я его, между прочим, подсидел.

Я его не подсиживал специально: я не ходил к председателю, не жаловался, не подставлял и не интриговал. Я просто отвечал на вопросы, которые задавали мне, потому что мне было проще ответить, чем послать человека к бригадиру.

И к октябрю в бригаде стало два бригадира.

И когда одного из них надо было убрать, убрали того, у которого была тетрадь и подпись, а оставили того, у которого не было ничего, кроме того, что все и так шли к нему.

Вот и весь механизм.

Никто никого не подсиживал. Все были правы: и Аркадий Павлович, которому нужен работающий бригадир, и Лобанов, которому нужен оклад и покой, и мужики, которым проще спросить у меня, и я, которому проще ответить.

Тридцатью девятью гектарами гидравлики Дудника это началось.

Мишка в те дни ходил с записной книжкой.

Книжку он завёл для Дробота: он туда записывал всё, что вспоминал из своего забайкальского опыта, и вспоминал он по три-четыре пункта в день, в самое неподходящее время.

— Петь, дай ручку.

— Ты чего опять?

— Вспомнил. Про сапоги.

Он записывал, шевеля губами, и книжка эта к концу октября распухла до двадцати с чем-то страниц.

Один раз он спросил у меня совета всерьёз.

— Слушай. Он же там будет один.

— Он там будет с сотней таких же.

— Ну да. — Мишка почесал затылок. — А если ему плохо будет?

— Тогда ему будет плохо. И он это переживёт.

— А если не переживёт?

Вот на этот вопрос отвечать было нельзя ни одним из тех способов, какими я располагал.

— Переживёт, Мишк.

— Ты откуда знаешь?

— Знаю.

Он посмотрел на меня и, что удивительно, не стал переспрашивать.

Он вообще в те две недели поумнел, и это было заметно, и мне это очень не нравилось, потому что за счёт чего он поумнел, было понятно.

Дома в тот вечер была Людка.

Она сидела с матерью, и они клеили конверты — не письменные, а те бумажные пакеты, в которые на свадьбе раздают гостинцы.

Клеили они их клейстером из муки.

— Сколько наклеили?

— Сорок. Ещё сорок надо.

Я сел и стал клеить третьим.

Клеить конверты — работа тупая и приятная, и первые минут двадцать мы клеили молча, и было хорошо.

Потом мать вышла к корове.

— Лобанова на склад переводят.

Людка подняла голову.

— Значит, тебя бригадиром.

— Не обязательно.

— Обязательно.

Она провела языком по краю бумаги и склеила.

— Петь.

— М.

— Бригадиру дом дают?

Я положил конверт.

Вопрос был совершенно нормальный, и задан он был совершенно спокойно, и любая женщина в этом селе задала бы его первым.

— Дают. Со временем.

— Со временем.

— Люд, там очередь тридцать один человек.

— Я знаю, сколько там очередь. — Я в сельпо работаю, мне про эту очередь каждый день рассказывают.

Она взяла следующий лист.

— Я не про очередь спрашиваю. Я спрашиваю, ты просить будешь.

Я молчал.

— Ага.

И стала клеить дальше.

Ночью я вышел на крыльцо.

Подмораживало. Лужи стояли ледяные, и лёд под сапогом лопался с тем особым осенним звуком, который бывает только в октябре и только по тонкому льду.

В новом доме у Ганиных горел свет.

Я стоял и думал про Кузьмина, про то, что через год потечёт труба, и про то, что виноват в этом будет не он.

Потом я подумал, что Кузьмин ошибся в одном.

Он сказал: «Тебе через год бригаду брать».

Не через год.

Через четыре дня.

Вызвали меня в пятницу, двадцать восьмого, в четыре часа.