Рябов постоял, посмотрел на машину, на Костина и ушёл. Спорить он не стал, и по тому, как он не стал спорить, было видно, что так у них заведено давно.

Другая машина должна была уйти в час дня. К часу площадка была мягче, чем с утра.

Костин прошёл вдоль неё, обошёл, потрогал, что-то сказал технику. Обошёл второй раз. Посмотрел на небо, потом на часы.

— Успеваем? — спросил Рябов.

— Успеваем.

— Идёт?

— Идёт.

Он расписался на ходу, на планшете, не садясь.

Я стоял метрах в тридцати. Сказать я ничего не мог: права такого у меня не было. Хотелось.

Машина порулила. Развернулась в дальнем конце. Пошла.

Метров через двести её потянуло влево. Лётчик убрал газ. Её развернуло, она осела и встала косо, хвостом к нам. Хрустнуло коротко, один раз.

Люди побежали. Я пошёл следом, не обгоняя их: у машины каждый знал своё место, кроме меня.

— Стой! — кричали спереди. — Стой, не трогай!

— Трос давай.

— Куда трос, подожди.

— Костин! Костин, сюда.

Костин пришёл последним и никого не торопил.

Лётчик вылез сам и пошёл навстречу пешком, снимая перчатки. Ему что-то сказали, он ответил, и по тому, как он ответил, было слышно, что он цел и злится.

Остальные ушли по времени, как и стояло. Их вылет никто не отменял.

Потом он вернулся к машине и стоял возле неё, хотя идти ему сказали уже дважды.

— Я ничего не делал, — сказал он.

— Никто и не говорит, — сказал Костин.

— Я держал прямо.

— Я знаю.

— Я правда держал прямо.

— Иди, — сказал Рябов. — Потом расскажешь.

Он ушёл, оглядываясь, и оглядывался, пока его не заслонили.

Поднимать машину начали, когда стало темнеть, и в тот вечер не подняли. Рябов, Костин и я стояли возле неё дольше, чем требовалось, и никто первым не уходил, потому что уходить означало сказать что-то на прощание.

Темнело быстро, как темнеет в январе на открытом месте, где снег ещё держит остаток света, а небо уже не держит ничего; от остывающего железа тянуло бензином, и этот запах был единственным, что осталось в машине от полёта.

Машина стояла криво, и от этого казалась чужой — будто её сюда привезли, а не она сама сюда пришла.

— Ну? — сказал Рябов.

— Ничего, — сказал Костин. — Пока ничего.

— Грунт?

— Может грунт.

— Выпуск?

— Может выпуск. Я расписался на ходу.

— Я тебя торопил.

— Торопил.

— Вы почему торопили? — спросил я.

— Потому что вылет был на час, — сказал Рябов. — К двум полоса стала бы хуже.

— То есть торопили, чтобы успеть по грунту.

— Чтобы успеть по грунту.

— Это разумно.

— Это разумно, — сказал он. — И она всё равно стоит косо.

Костин присел, посмотрел снизу, поднялся и отряхнул колено ладонью — тщательно, как отряхивают, чтобы не отвечать сразу.

— А может, ни то ни другое, — сказал он. — Поднимем — увидим.

— Выпустили бы её ещё раз? — спросил я.

Костин подумал дольше, чем нужно, чтобы ответить «нет».

— Сегодня — нет.

— А утром?

— Утром выпустил, — сказал он.

Рябов достал папиросы, помял одну, не закурил и убрал обратно. Ветер тянул низом, и по укатанному несло мелкую крупу, которая не ложилась, а шла дальше.

— А строка? — спросил я.

Они оба повернулись ко мне.

— Что строка?

— Она вам сегодня что-нибудь сказала?

Рябов подумал дольше, чем я ожидал.

— Она мне сказала, что можно.

— А что нельзя?

— Про это она молчит.

— Из того, что она молчит, ничего не следует, — сказал Костин. — Ни в одну сторону.

— Это ты к чему? — спросил Рябов.

— К тому, что я сегодня расписался на ходу, и это тоже ничего не доказывает. Машина стоит косо. Отчего она стоит косо, скажу, когда подниму. И то, может быть, не скажу.

Он повернулся к Рябову всем корпусом.

— Твоя строка годится для площадки, которую кто-то один раз посмотрел и уехал. Наша сегодня не та и завтра будет не та.

— И что мне с ней делать?

— Не знаю. Я тебе не начальство.

— Вы это как запишете? — спросил Рябов.

— Как было.

— А как было?

— Одна машина получила поломку на земле. Причина не установлена.

— И всё?

— И всё.

— Негусто.

— Негусто, — согласился я.

— А если бы вы могли записать иначе? — спросил Рябов.

— Мне записывать иначе нечего.

— Совсем нечего?

— Совсем.

Он посмотрел на меня дольше, чем требовалось, и я выдержал.

Стояли мы долго. Кто-то принёс фонарь и не зажёг его, потому что зажигать было ещё рано; кто-то принёс доски и положил рядом, не подкладывая; вокруг машины шла та работа, которая всегда идёт вокруг испорченного, — вроде бы никто ничего не делает, а к утру оно оказывается разобрано и убрано.

Девятого с утра я прошёл полосу от конца до конца. Мягкое место было там же, где накануне, только шире. Я записал, что шире. Насколько — писать не стал: мерить было нечем, а на глаз я не мерил.

Подняли её к обеду. Костин обошёл её всю, залез, вылез, постоял, вытер руки и посмотрел на нас так, как смотрят люди, которым нечего предъявить.

— Ну? — сказал Рябов.

— Вижу, что сломано.

— А отчего?

— А отчего — не вижу.

Он сказал это без всякого выражения, и никто не стал переспрашивать. Рябов кивнул и пошёл к своим машинам, потому что вылет всё равно стоял, и площадка всё равно была та же, и молодых всё равно надо было вводить.

Мы шли к землянкам вдвоём, и под ногами схватывалось то, что днём текло.

— Товарищ капитан, — сказал Рябов, — а бумагу эту кто писал, не знаете?

Между нами прошли двое с чехлами, и я успел решить, что отвечу.

— Не знаю, кто писал её целиком, — сказал я.

— Жаль. Я бы у него спросил, при каком грунте.

— Спросили бы?

— Спросил бы. Он бы, может, и ответил.

Дальше мы шли молча, и молчать было легче, чем говорить.

Вечером я попросил у него подшивку.

— Зачем?

— Списать одну строку.

Он принёс её сам, уже в темноте, и держал коптилку, пока я списывал. Огонь стоял ровно; когда кто-нибудь проходил мимо, он ложился набок и выпрямлялся снова. Смотрел Рябов не на бумагу, а в сторону поля.

— Спишете — и что?

— Отвезу.

— Кому?

— Тому, кто может её дописать.

— А допишет?

— Не знаю.

— Долго вы её пишете, — сказал Рябов.

— Она короткая.

— Вот и я говорю.

Рябов закрыл подшивку и погасил коптилку. Снаружи, на краю полосы, двигался фонарь — Костин снова обходил дальний конец. Рябов пошёл к нему, и я вышел следом. Утоптанный снег уже схватился сверху, но под каблуком ещё проступала вода.

К десятому спорную строку у них применяли уже не ко всем. Кто это решил и с кем согласовывал, мне не сказали. Это выдавал сам выпуск: кого стали поднимать, а кого перестали.

— Строку теперь не ко всем прикладываете, — сказал я Рябову.

— Не ко всем.

— А к кому?

— К тем, кого я и так выпустил бы.

— Значит, она вам не нужна.

— Она мне и раньше была не нужна, — сказал он. — Мне нужно было, чтоб было написано.

Машина, которая восьмого встала косо, к одиннадцатому всё ещё стояла у опушки. Её обтянули брезентом с одного бока, второй бок оставили открытым, и Костин лазил в неё утром и вечером, а днём занимался теми, что летали.

— Скоро? — спросил я.

— Нескоро.

— Насколько?

— На столько, на сколько.

— А что с ней?

— То же, что вчера.

— А вчера что было?

— То же, что позавчера.

Одиннадцатого летали мало, и половину дня в эскадрилье ходили по земле парами.

Это была старая работа, и делали её без всякого удовольствия. Двое становились друг за другом на утоптанном снегу, ведущий шёл, ведомый держался, и оба показывали руками то, что в воздухе делается ручкой и газом. Со стороны это выглядело глупо. Вблизи — нет.