— Дальше, — говорил Рябов. — Отпустил. Ещё отпустил. Всё, потерял.

— Я его вижу.

— Ты его видишь, а держать уже не можешь. Видеть — не держать.

— А если вижу?

— А если видишь, то смотри и не ври себе, что ты в паре.

— Товарищ старший лейтенант, а докладывать когда?

— Когда не сможешь выполнить.

— А если смогу?

— Тогда выполняй.

Они прошли ещё раз, и ещё раз, и на четвёртый Рябов остановил их и поставил заново, потому что ведомый опять пошёл не туда, куда шёл ведущий, а туда, куда он смотрел.

Молодой, тот самый, который восьмого стоял у своей осевшей машины и повторял, что держал прямо, ходил ведомым и ходил плохо. Не хуже других — просто перед каждым шагом на миг задерживался.

Двенадцатого висело низко и не расходилось до вечера. Не летали. В землянке топили, сушили портянки на палке у печки и говорили ни о чём — тем ровным голосом, каким говорят люди, которым сегодня уже ничего не будет.

— Ты у меня подшлемник брал?

— Не брал.

— А у кого он?

— У того, кто брал.

— Я тебя спрашиваю.

— А я тебе отвечаю.

— Письма привезли?

— Привезли. Тебе нет.

— Откуда знаешь?

— Я свои смотрел. Твоих там не было.

— Ты чужие перебирал.

— Я до своих дошёл. Твои были раньше. Их не было.

Смеялись коротко, потом кто-то попросил не шуметь, потом опять шумели. Я лежал у стены и слушал. За три дня меня перестали замечать, и это была лучшая новость с приезда.

Вечером молодой подошёл ко мне сам. Постоял, помолчал, потом спросил:

— Товарищ капитан, а вы инспектор по чему?

— По технике пилотирования.

— А это что?

— Это как летают.

— А если не летают?

— Тогда почему не летают.

Он постоял ещё немного и ушёл, ничего больше не сказав.

Тринадцатого поставили задачу.

Ставил командир полка, в землянке, при карте, и говорил недолго. Прикрытие. Район, время, высота. Кто с кем идёт. Порядок доклада: о выходе из боя докладывает ведущий; ведомый докладывает, если не может выполнить приказ ведущего.

— Приёмники у кого не работают?

Двое подняли руки.

— С утра смотрели?

— Смотрели.

— Пойдёте так. Слушать будете глазами.

Никто не улыбнулся. Слышали они эту фразу, судя по всему, не в первый раз.

— Работать будем в два захода, — сказал командир. — Второй — по времени, как вернётесь и заправитесь.

— Вопросы.

— Высота?

— По задаче.

— А если придётся ниже?

— Тогда доложите, что ниже.

Больше вопросов не было. Потом были.

— А если я его потеряю? — спросил молодой.

— Не теряй.

— Есть не терять.

Он сказал «есть» и остался стоять. Стоял он неудобно, как стоят, когда собираются сесть, но ещё не сели.

— Ещё что?

— Я не про то, товарищ… — Он сбился. — Я про другое. Могу его потерять, а он ещё дерётся.

— И что?

— И он ещё не вышел.

В землянке кто-то кашлянул. Молодой посмотрел на свои руки.

— Ты доложи, что не можешь выполнить, — сказал командир. — Это в порядке есть.

— А если я могу выполнить, только его уже нет?

— Как это — есть и нет?

— Он есть, — сказал молодой. — Я его не вижу.

Это была самая длинная его фраза за три дня, и она никуда не поместилась. Командир подождал, не скажет ли он ещё чего-нибудь, и, когда не сказал, закрыл планшет.

— По машинам.

Все пошли к выходу. Я вышел последним и в дверях подумал, что вопрос был поставлен плохо и по существу.

Я знал эту мысль. Я её уже читал — в конце ноября, в чужом донесении, где она была записана коряво и не на своём месте, и я тогда вычеркнул её, потому что она была не по графам.

Ушли в начале одиннадцатого. Взлетали парами и с того конца, где грунт держал: этот конец теперь выбирали, не спрашивая ни у какой бумаги.

Первые минуты слышно только моторы. Потом и моторов не слышно.

Радиостанция стояла в землянке, у входа, на ящике, накрытом шинелью, чтобы не сыпалось сверху. Радист сидел у приёмника и всё время держал одну руку на настройке, как держат вожжи. Я встал так, чтобы не мешать, и не мешал.

Слышно было плохо. Приёмник хрипел, брал через раз, и половина того, что говорили в воздухе, до нас не доходила вовсе. У двоих в группе приёмники не работали с утра; их предупредили голосом на земле, и они ушли так.

— Прошли…

— Ниже…

Командир стоял рядом и не садился.

— Сколько их там? — спросил я.

— Не считал.

— А по вызову идут или…

— Товарищ капитан. Не сейчас.

Я замолчал. Он был прав дважды: и по существу, и потому, что я в этой землянке был лишний человек с вопросами.

Я вышел наружу. С площадки видно немного: полоса, опушка, кусок неба над лесом. Небо было в разводах, высокая муть, и в мути ничего не разберёшь.

Потом стало слышно — не в приёмнике, а так, сверху: далеко и не в одном месте.

Я вернулся.

— Справа, справа…

— Не вижу…

Радист тронул настройку, и стало хуже; он вернул как было и больше не трогал. Снаружи заглянули, спросили и получили ответ, что рано. Кто-то за моей спиной считал минуты вслух и на четвёртой сбился.

Потом коротко и ясно, будто человек подошёл вплотную:

— Ведущего не вижу. Потерял.

Командир взял микрофон.

— Кто?

Тот назвался. Это был молодой.

— Где он был?

— Слева выше. Уходил вверх. Я не удержал.

— Он выходил?

— Не знаю. Он не говорил.

Пауза. В приёмнике шуршало.

— Понял, — сказал командир. И потом, уже другим голосом, в микрофон: — Второй паре — вверх.

— … иду… — сказало в приёмнике и замолчало надолго.

Командир держал микрофон, не нажимая.

— Кто внизу? Ответьте по одному.

Ответили двое. Третий не ответил.

— Третий.

Тишина.

— Третий, ответь.

— … я… — отозвалось через паузу, и на этом кончилось.

Он положил микрофон на ящик и не отпустил его.

Дальше он говорил в микрофон, и я слышал только его половину: кому идти, кому держаться ниже, кому не растягиваться. Он перестроил их так, как перестраивают, когда одного человека уже нет на своём месте, а бой ещё идёт.

Помогло это или нет, никто мне потом не сказал.

С земли я видел ровно один кусок. Над лесом, левее полосы, прошли двое — низко, быстро, и по тому, как они шли, было понятно только, что они идут домой. Больше ничего понятно не было.

Слышно было лучше, чем видно. Один мотор шёл ровно; у второго звук проваливался и опять набирал, и провалы были короткие. Что это значит, с земли не скажешь. С земли вообще почти ничего не скажешь. Решать такие вещи в воздухе я умел; стоять и слушать, как их решают без меня, — это была работа новая.

Потом вернулись остальные.

Одна машина села с ходу, без круга. Её было слышно раньше, чем видно.

Она села, прокатилась дальше, чем следовало, и встала. К ней уже бежали.

Ведущий, тот самый, вылез сам. Он был цел. Плоскость слева была порвана, и в фюзеляже за кабиной стояла дыра, в которую свободно проходила рука.

— Ты где был? — спросил он молодого, когда тот подошёл.

— Внизу.

— А я где был?

— Наверху.

— Ну вот.

Это был весь разбор, который он тогда провёл.

Молодой хотел сказать что-то ещё и не сказал. Ведущий уже отвернулся к машине и считал дыры вместе с техником — тыкал пальцем, сбивался и начинал сначала.

Костин пришёл, обошёл машину, влез на плоскость, слез и сразу сказал:

— Эта сегодня не пойдёт.

— А завтра?

— И завтра.

— Сколько там?

— Пока считаю. — Он провёл ладонью вдоль борта, останавливаясь на каждой дыре, и губы у него шевелились. — Считать буду до вечера. Латать — дольше.

Молодой стоял тут же и стягивал шлемофон.

— Стрелял? — спросил его командир.

— Стрелял.

— Попал?

— Не знаю.

— Ну и не пиши, что попал.

— И не пишу.

Командир постоял, посмотрел на часы и снял второй заход.