Домой я шёл в шестом часу.

Было девятнадцатое февраля, оттепель, первая за зиму: снег осел, с крыш капало, и в воздухе стояло то мокрое, от чего сразу вспоминаешь про весну, хотя до неё ещё полтора месяца.

Я шёл и подводил год.

Год назад в этот же день я стоял на этой сцене и говорил двадцать две минуты, и меня ударили при трёхстах человеках, и я после этого месяц ходил и не понимал, что теперь будет.

А теперь я сидел в президиуме.

У меня бригада, оклад сто девяносто, две рекомендации, в марте бюро, в докладе председателя три моих слова, и я за это заплатил ровно двумя людьми и одной ненаписанной строчкой в замечаниях к докладу.

Всё сходилось.

И вот это «всё сходилось» было ровно то самое, что мне в ноябре выложила Людка, только другими словами.

Дома топилась печка.

Мать сидела, разбирала семена в блюдце — она их всегда разбирала в феврале, — и, когда я вошёл, подняла голову.

— Ну?

— В марте на бюро.

Мать кивнула.

— Митрич дал?

— Дал.

— Ну и хорошо.

И стала разбирать дальше.

Выборы в Верховный Совет назначили на четвёртое марта.

Про это стало известно ещё в январе, а в феврале началось то, что у нас называется избирательной кампанией и что на деле означает две вещи: агитпункт и обход дворов.

Агитпункт открыли в клубе.

Открыли его двадцатого февраля, на другой день после отчётного собрания, и заведовал им, разумеется, Пыжов.

Ему выделили угол в фойе.

Там поставили стол, накрыли его красным, положили брошюры, поставили графин и повесили за столом стенд.

Стенд Пыжов делал две недели.

Про стенд надо рассказать отдельно.

Он его делал сам, вечерами, в клубе, из листа фанеры два на полтора, и клеил на него вырезки из газет, фотографии и лозунги, написанные от руки плакатным пером.

Сверху шло: «ВСЕ НА ВЫБОРЫ».

Ниже — портрет кандидата по нашему округу, доярка из совхоза «Восход», Герой Социалистического Труда, с орденом на пиджаке.

Ниже — вырезки.

Вырезки были из районной газеты и из областной: про надои, про уборку, про строительство, про Продовольственную программу.

А в нижнем правом углу был свой лозунг.

Свой — это тот, который делается на месте и про своё хозяйство, и делают его всегда одинаково: берут какую-нибудь цифру или обязательство и пишут крупно.

Пыжов написал следующее.

«КОЛХОЗ „ЗАРЯ“ — ЗА ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ РАЙОНА!»

Красным по белому, плакатным пером, буквы неровные, восклицательный знак крупнее остальных.

Я это увидел двадцать пятого февраля.

Зашёл в клуб — не за этим, а по делу, искал Верку насчёт репетиции хора, — и остановился в фойе.

Стенд висел у стены.

Перед ним стояли двое: бабка Мокеиха и какой-то пацан лет двенадцати, который читал вслух, потому что бабка Мокеиха читает плохо.

— «Все на выборы»…

— Громче читай.

— «Колхоз „Заря“ — за продо… продовольственный суве… суверенитет района».

— Это про что?

— Не знаю.

— Ну и ладно. Красиво написано.

И они пошли дальше.

Я простоял перед этим стендом минут восемь.

Я стоял и читал этот лозунг, и первые минуты три у меня в голове не было ничего вообще.

Потом стало приходить.

Двадцать восьмого августа, кабинет председателя, Гаврилыч с бланком, «в связи с производственной необходимостью», я говорю: так не дадут, напишите «в целях обеспечения продовольственного суверенитета района». Гаврилыч: «Это где написано?» Я: «Это следует».

Шесть месяцев.

Шесть месяцев и семь дней от того кабинета до фанерного щита в фойе клуба, красным по белому, плакатным пером.

И это уже не было формулировкой.

Формулировка живёт в бумаге. Она лежит в деле, её читают три человека, и она никого ни к чему не обязывает.

А это был лозунг.

Лозунг — это то, за что. Это то, под чем стоят и с чем идут. Это то, что бабка Мокеиха читает вслух через пацана и говорит «красиво написано».

Я стоял и молчал.

Потом пришёл Пыжов.

Он пришёл из зала, увидел меня перед стендом и обрадовался ужасно.

— Петь! Ну как?

— Хорошо.

— Правда хорошо? — Он подошёл и стал смотреть вместе со мной. — Я две недели делал. Мне из райкома сказали: чтоб было своё, местное. Не общие слова, а конкретное.

— Конкретное.

— Ну вот. — Пыжов ткнул пальцем в нижний угол. — Это я сам придумал.

Я повернулся к нему.

— Сам?

— Ну, не то что сам, — признался Пыжов. — Я в докладе прочитал, у Аркадия Палыча. Мне понравилось, как звучит. Я подумал: вот это и надо.

— Понятно.

— А что, неправильно?

— Правильно, Ген.

Он посмотрел на стенд с удовольствием.

— Мне инструктор из района сказал, что сильно, — сообщил Пыжов. — «У вас, говорит, формулировка на уровне».

Дальше я расскажу, что я в тот момент чувствовал, потому что это важно.

Я не испугался.

Мне не стало страшно, что меня разоблачат: разоблачать было нечего и некому, и я к марту восемьдесят четвёртого уже прекрасно понимал, что этот вопрос вообще не может возникнуть.

Никто никогда не спросит, откуда взялось слово.

Слова не имеют авторов. Они появляются, приживаются и через полгода кажутся такими, будто были всегда, и в этом весь фокус.

И гордости у меня тоже не было.

Гордость была в августе, когда лимит дали, и в феврале, когда я услышал это со сцены. А в марте, у фанерного щита в фойе, гордости не было.

Было другое.

Было ощущение, которое я потом никогда не мог толком описать, и ближе всего к нему — то, что бывает, когда ты просыпаешься в чужом доме и первые полсекунды не понимаешь, где ты.

Я это слово сюда принёс.

Оно из другого времени, из телевизора, из выступлений, которых ещё нет и не будет лет тридцать. Я его знал, потому что слышал тысячу раз, и оно у меня в голове лежало как мусор.

И вот оно висит на фанере.

И бабка Мокеиха, которой в семьдесят третьем не хватило справки о трудоднях, читает его через пацана и говорит: «Красиво написано».

Я в тот вечер сделал одну вещь, о которой не рассказывал никому.

Я пришёл домой, сел и попробовал вспомнить, что это слово значит.

Не «что оно означает по смыслу» — это я знал, — а откуда оно взялось у меня в голове.

И не вспомнил.

Я помнил, что его говорили. Помнил, что оно было в новостях, в докладах, в заголовках, и что употребляли его лет пятнадцать подряд, и что был период, когда без него не обходилась ни одна передача.

Но кто его придумал и когда — я не знал.

И тогда я подумал, что оно, может быть, вообще ниоткуда не взялось.

Что кто-то однажды выговорил его в чьём-то кабинете, чтобы дали лимит, а через шесть месяцев оно оказалось на фанерном щите, а через шесть лет — в газете, а через тридцать — в моей голове.

Мысль эта была дурацкая.

Но я её в тот вечер подумал, и она мне не понравилась настолько, что я про неё больше не думал никогда.

Про обход дворов надо сказать коротко.

Обход — это когда агитаторы ходят по домам со списками и отмечают, кто где будет четвёртого числа.

Агитаторов у нас было восемь.

Каждому по сорок с лишним дворов, и меня, как бригадира, тоже поставили, и достался мне нижний край, тридцать восемь дворов.

Ходил я три вечера.

Работа эта простая и на четверть бессмысленная: ты приходишь, тебя сажают, тебе наливают чаю, ты записываешь, кто дома, а кто в отъезде, и потом полчаса слушаешь.

Слушаешь про всё.

Про пенсию, про крышу, про то, что в сельпо нет клеёнки, про зятя, про то, что дорогу не чистят, про то, что фельдшер приезжает по вторникам, а болеют не по вторникам.

За три вечера я записал в тетрадь двадцать один вопрос.

Из них к выборам не относился ни один.

Из двадцати одного я потом решил четыре, и это, между прочим, был неплохой результат: три из них были по мастерской, а четвёртый — Мокеихин.