— И как оно называется?

— Никак, — сказал старший инспектор. — Так и называется: порядок доклада и передачи при потере ведущего.

— Без фамилии.

— Без фамилии. Ни вашей, ни чьей.

Я стоял и ждал, что во мне что-нибудь по этому поводу шевельнётся.

Ничего не шевельнулось — ни обиды, ни радости. Пусто было ровно настолько, насколько бывает пусто в конце длинной работы, когда её забирают.

— Вам это неприятно? — спросил он.

— Нет.

— Точно нет?

— Точно, — сказал я. — Мне было бы неприятно, если бы там стояла моя. У Рябова стоял предел, у Ерохина слово, у Мельника время. Место пришло из части и осталось без имени. Моего там нет ничего, кроме того, что я это возил.

— Это тоже кое-что.

— Это возчик, — сказал я. — Возчику в названии не место.

— Мне его где-нибудь покажут? — спросил я. — Принятое.

— Покажут. Когда дойдёт до вас обратно.

— Долго?

— Месяца три.

— То есть я увижу его последним.

— Вы увидите его как все, — сказал старший инспектор. — Это и значит «принято».

— Ладно, — сказал он. — Теперь дальше. Вам его передавать.

— Кому?

— Тому, кто будет после вас. Не сейчас — когда назначат. И передавать не бумагой.

— А чем?

— Собой, — сказал он. — Поездите с ним, покажете площадки, познакомите с людьми. Бумага у него будет и без вас, а людей ему передать некому.

— А если я не сумею передать?

— Тогда он будет знать хуже вас и работать хуже вас. И это будет обычно.

— Обычно — плохо.

— Обычно — обычно, — сказал старший инспектор.

— Сколько это займёт?

— Долго. Всё, что делается собой, занимает долго.

— А вы сами? — спросил я. — Вам куда?

— Туда же, куда всем. Работы не убавилось, она стала другая.

— Какая?

— Пока не знаю, — сказал старший инспектор. — Через месяц узнаем оба.

Он посмотрел на часы и заторопился.

— Всё. Отдыхайте сегодня, если сумеете.

Он ушёл.

Я подумал, что этот день надо бы записать, достал тетрадь и записал: «6 мая. Порядок принят. Названия нет».

Больше в тот вечер я не записал ничего: записывать было нечего, а придумывать я за полтора года разучился.

Я остался стоять на открытом месте, и на открытом месте в тот вечер было слышно далеко.

В двух местах пели.

Пели не одно и то же и не в лад, и оба раза плохо, и оба раза долго.

Следующего инспектора привезли восьмого рано утром, и мне сразу сказали, что передавать надо быстро.

Он был старше меня года на три и младше по должности на одну ступень, и первое, что он сделал, — попросил дать ему хотя бы час почитать.

— Что почитать?

— Всё, что у вас есть.

— У меня три тетради и лист.

— Тогда три тетради и лист.

Я отдал.

Восьмого мы с ним ездили.

Ездили на площадку под Дрезденом, потом на вторую, потом обратно, и всю дорогу он молчал и смотрел в окно. Иногда закрывал глаза.

Первый вопрос он задал только на середине дороги.

— У вас на листе двадцать девять записей, — сказал он.

— Тридцать одна.

— Двадцать девять читаемых.

— Согласен.

— Из них восемь — глупости.

— Восемь по-моему, — сказал я. — По-вашему может выйти иначе, и это ваше право.

— Почему вы их не убрали?

— Потому что убирать чужое нельзя. Это первое, что вам надо запомнить. Не выбрасывать, не править, не сокращать.

— А если глупость мешает?

— Тогда пишете снизу своё. Хоть «считаю неверным». Только своей рукой и со своей фамилией.

Он подумал.

— Это неудобно.

— Это неудобно, — согласился я.

— Что второе?

— Пределы. У каждой записи стоит, где она проверена и где не проверена. Не убирайте эту приписку, даже если она мешает читать.

— Она мешает читать.

— Она мешает читать, — сказал я. — Зато она мешает и врать.

— А люди? Их вы мне как передадите?

— Никак. Познакомлю, дальше сами.

— Список дадите?

— Дам. Только список — это фамилии. По фамилиям вам никто ничего не расскажет.

На площадке я показал ему людей.

Показывал я не так, как показывают достопримечательности: я подвёл его к трём и оставил разговаривать, а сам отошёл.

Первым был техник, который в мае спорил про третью машину.

Вторым — дежурный по старту, тот, что писал про подъезд через полосу.

Третьим — Мельник.

Техник его сначала не принял: посмотрел на погоны, ответил в двух словах и отвернулся к работе. Через полчаса они уже спорили. О чём — я не слышал и не подходил.

Дежурный по старту показал ему подъезд и рассказал про него то же самое, что рассказывал мне зимой, и рассказал теми же словами.

Я стоял в стороне и слушал свою собственную зиму в чужом изложении.

С Мельником он разговаривал дольше всего, минут двадцать, и, когда вернулся, спросил у меня одно:

— Это он?

— Что он?

— Тот, который тогда доложил.

— Он.

— Он мне рассказал, но рассказал не то, что я ожидал.

— А что вы ожидали?

— Что он расскажет, как это сработало, — сказал следующий инспектор. — А он рассказал, что у него до сих пор нет слова и что «не нашёл» — тоже не то.

— Это и есть главное, что у него надо было услышать.

Он посмотрел на меня, нахмурился и записал.

— Вам это зачем? — спросил я его. — Вы могли попроситься в часть.

— Мог.

— И что?

— И попросился, — сказал следующий инспектор. — Мне отказали и дали это.

— Обидно?

— Пока нет. Поработаю — скажу.

Он спросил, что тут самое трудное.

Я подумал и ответил честно: не подсказывать.

— Это как?

— Это когда вы видите, что человек делает не так, и знаете как, и молчите, потому что решать не вам.

— И часто такое?

— Каждый день, — сказал я.

Записывать он начал в тот же день и записывал всё подряд. Я его не останавливал: у меня в первый месяц было то же.

Вечером восьмого я отдал ему список.

В списке было девятнадцать фамилий: те, к кому имеет смысл ехать, и напротив каждой одна строка — чем человек полезен и чего от него не надо требовать.

— Это вы за полтора года собрали?

— Это я написал вчера, — сказал я. — Собирал полтора года.

Восьмого вечером пришло про Дрезден, а ночью — про то, что подписано.

Про то, что подписано, объявили дважды: первый раз в час ночи, второй раз утром, потому что в час ночи услышали не все.

Я в час ночи не спал и услышал.

Я лежал и слушал, как за стенкой встают, и как кто-то говорит негромко, и как потом стало громче, и как через минуту вышли наружу.

Я не встал.

Не потому, что не хотел, — я просто лежал и не мог придумать, зачем вставать. Потом всё-таки встал и вышел, и на улице уже стреляли, и стреляли много, и одного я потом слышал, как ругали за это до самого обеда.

Двор в ту ночь выглядел так, как выглядит всякое место, которое перестают занимать: вещи стояли не там, где стояли раньше, люди ходили не своими дорогами, и от каждого второго шага что-нибудь падало. Уже ничто не стояло на своём месте.

Стреляли до утра и стреляли в разных местах, и один раз кто-то попал в свой же чехол, сушившийся на растяжках.

Про чехол потом рассказывали неделю.

Про Прагу девятого сказали, что заняли. Про то, что операция ещё не кончилась, сказали не сразу и негромко.

Девятого мая работали.

Это надо сказать прямо, потому что об этом дне потом будут рассказывать иначе, а было так: девятого мая мы работали, и работали с утра, потому что имущество надо было сворачивать, а транспорт дали на два дня.

Сворачивали быстро и неаккуратно, потому что торопились: у всех разом оказалось, что если не свернуть сегодня, то завтра будет некому.

Ящики сколачивали из чего попало. Один сколотили из двери.

Свернули две трети.

Никто ничего не праздновал до вечера, а вечером собрались, и вечер вышел не такой, каким я его себе представлял.