— Это его с той стороны достали, — говорил один.

— Или он на посадке.

— На посадке такого не выходит.

— Выходит. Я видел.

— Ты видел один раз.

— Я видел два раза.

Я слушал минут пять и потом сказал, что запишу оба мнения и обе фамилии.

— Зачем обе?

— Затем, что у меня нет способа выбрать, — сказал я. — А у вас есть только то, что каждый из вас видел раньше.

Они на этом замолчали, но друг с другом не согласились.

— Вам эти машины зачем? — спросил под конец первый. — Война кончается.

— Затем и нужны, что кончается.

— Не понял.

— Через месяц никто не вспомнит, откуда какая дырка. А пока помните вы.

Он посмотрел на разложенное и согласился, но неохотно.

Про раненого я спросил сам, у дежурного, и спросил один раз.

— Что-нибудь есть?

— Есть. Живой. Увезли дальше.

— И всё?

— И всё. Больше нам не сообщают, а спрашивать не у кого.

Я записал: сведений о состоянии нет, последнее известие такого-то числа, со слов дежурного.

Записывать это было противно. Я всё равно записал: если не записать, через полгода никто не вспомнит даже числа.

Общий разбор собрали четвёртого.

Собрали его не для решения, а для того, чтобы восстановить, как оно было, — и собрали поздно, потому что раньше было некогда: все эти дни работали.

Землянка в мае была уже не та, что в феврале: сыро в ней стало по-летнему, печку не топили, и впервые за полгода в ней пахло землёй и людьми, а не дымом.

Приехал Сазонов.

Он приехал со своими листами, с двумя тетрадями и с той манерой раскладывать, которая у него была ещё в январе сорок четвёртого, и я, увидев, как он раскладывает по столу рядами, вдруг понял, что знаю его полтора года, а помню, будто дольше.

За эти полтора года он похудел и постарел, и, глядя, как он раскладывает, я подумал, что за всё время ни разу не спросил у него ничего, кроме дела.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы сами-то как?

Он поднял голову и посмотрел с интересом.

— Первый раз спрашиваете.

— Первый.

— Плохо, — сказал он. — Но это к делу не относится.

И вернулся к листам.

— Сначала люди, — сказал он. — Потом я.

Первым говорил Мельник.

Он говорил спокойнее, чем двадцать третьего, и говорил короче. За десять дней он рассказал это раз восемь и теперь оставлял только то, о чём спрашивали.

— Я его нашёл глазами и понял, что он никого не ведёт. Доложил, что не нашёл. Слова другого у меня не было.

— Вы теперь нашли слово? — спросил Сазонов.

— Нет.

— И не ищите, — сказал Сазонов. — Я полтора года ищу слова. Пока не нашёл ни одного, а бумаг написал много.

— Вы теперь как? — спросил Сазонов.

— Летаю.

— Я не про это.

— А про что?

— Про то, что вам почти две недели подряд говорят, будто вы что-то доказали.

Мельник подумал.

— Мне это мешает, — сказал он. — Я теперь думаю, прежде чем доложить. Раньше не думал.

— Это плохо?

— Это медленнее.

Сазонов записал и это, отдельно подчеркнув слово «медленнее».

Вторым говорил тот, кто принял группу.

Он рассказал, как принимал, и рассказал, откуда знал, что принимать надо не по отметке.

— Мне это сказали, когда я пришёл в часть.

— Кто?

— Не помню кто. У нас так говорят.

— А кто это придумал, знаете?

— Нет.

— Вы бы сейчас сделали так же? — спросил Сазонов.

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что сейчас я знаю, чем кончилось. Тогда не знал.

— И что?

— И теперь я не могу честно сказать, как решил бы, не зная.

Сазонов посмотрел на меня.

— Вот это себе запишите, — сказал он мне. — Вам пригодится больше, чем всё остальное.

Тут в первый раз за разбор заговорил я.

— Это старший лейтенант Рябов и старший лейтенант Ерохин, — сказал я. — Рябов — первую половину, в январе сорок четвёртого, на своём поле, и сам поставил себе предел. Ерохин — вторую, в июле, и он же исправил слово: не «потерял», а «не нашёл». Мельник добавил время. Место добавили уже здесь, в части; кто первым, мы не установили. Вот эти двое, — я показал на техника и на дежурного, — добавили, что говорить, когда бензовоз идёт через полосу, но это из другой строки, я по привычке.

Все посмотрели на меня.

— Записать? — спросил Сазонов.

— Записать.

— Полностью?

— Полностью и с числами. У меня они есть.

Он записал. Записывал долго, потому что переспрашивал.

Потом Сазонов свёл.

Он свёл только то, что было, и свёл вслух, чтобы все слышали, и это заняло у него меньше минуты.

Он назвал участок. Назвал состав группы. Назвал, сколько машин вернулось и в каком состоянии, и назвал, что у одной из трёх машин происхождение одного повреждения не установлено. Отдельно сказал, что задача выполнена частично и какая именно часть не выполнена. Назвал, что один лётчик тяжело ранен и увезён. Назвал, что погибших среди участников группы нет.

И остановился.

— Всё, — сказал он.

— Точно всё?

— Точно. Остальное — не про этот вылет.

— Выводы? — спросил кто-то.

— Выводов нет, — сказал Сазонов. — Есть участок, состав, повреждения, один тяжелораненый и отсутствие погибших. Из этого не следует ничего, кроме этого.

— Ну как же ничего, — сказал молодой, сидевший у двери. — Ведь если бы не доложили раньше — не собрались бы. Значит, всех спасли.

В землянке зашумели, и шум был согласный.

Мне надо было сказать это самому, и я сказал сразу, пока за меня этого не сказал кто-нибудь другой хуже.

— Нет, — сказал я. — Так писать нельзя, и говорить так нельзя.

— Почему?

— Потому что мы этого не знаем.

— Как не знаем? Вон же…

— Мы знаем, что доклад был раньше на две минуты. Мы знаем, что группу приняли раньше, чем позволяла старая отметка. И всё, — сказал я. — Что было бы иначе — нам не показали. Никому не показали. Такого опыта нам не поставить: нельзя тот же вылет провести второй раз по-другому.

— А зачем тогда всё это?

— Затем, что раньше мы не знали и того, что знаем сейчас.

Молодой не согласился.

Он не согласился вслух и остался при своём, и я его не переубедил, и, если честно, за него было приятнее: с его формулой жить легче.

— И вот ещё, — сказал я. — У нас один тяжёлый и три машины. Если рядом с этим написать «спасены все», то человек, который это прочитает через год, решит, что тяжёлый был не в счёт.

— А если бы я так написал? — спросил молодой. — Мне бы что было?

— Ничего бы не было, — сказал Сазонов. — Приняли бы и похвалили.

— Так в чём тогда дело?

— В том, что через год вашу похвалу прочтёт человек на другом поле. Может пойти по ней; если у него не выйдет, решит, что дело в нём.

Молодой замолчал.

Сазонов поднял голову.

— Это я записываю, — сказал он.

— Не надо.

— Надо, — сказал Сазонов. — Не как вывод. Как ваши слова, с вашей фамилией. Один раз за полтора года вы сказали что-то, что стоит записать целиком.

Разбор кончили в первом часу.

Расходились медленно: на улице было тепло, а уходить было незачем. Задачи назавтра не было ни у кого, и это шёл уже второй день подряд.

Шестого пришло про Бреслау.

Пришло к вечеру, и в этот раз реакция была громче, чем второго: тогда у нас до конца не поверили.

До вечера шестого работали. После того как пришло, перестали не сразу: сначала доделали то, что было в руках, и только потом бросили.

— Товарищ капитан, — спросил меня дежурный, — а что теперь будет?

— Не знаю.

— И вы не знаете?

— И я.

Старший инспектор приехал в тот же вечер и вызвал меня на открытое место, за землянки, где стояли пустые бочки и где никого не было.

— Принято, — сказал он.

— Что принято?

— Порядок. Тот, о котором мы с вами полтора года. Доклад и передача при потере ведущего.

— Кем принято?

— Не спрашивайте, — сказал он. — Принято настолько, насколько такие вещи вообще принимаются: это теперь можно давать в частях, и за это теперь никого не будут спрашивать «на каком основании».