Ходило туда человек тридцать.

Убирали прошлогоднюю траву, поправляли оградки, красили, чинили скамейки.

Мещеряков красил нашу оградку.

Красил он её второй год подряд, той же серебрянкой, что и в прошлом году, и в этот раз мать про краску промолчала.

Она красила рядом.

Радоница была двадцать третьего, во вторник.

На Радоницу на кладбище идут после обеда, и идут туда все, и это второй по посещаемости день в году после Троицкой субботы.

Мы с матерью пошли в четыре.

Пришли, постояли, положили. Мать поговорила с отцом — рассказала про депутатство, коротко, без подробностей, потому что рассказывать было ещё нечего.

Мещеряков в тот день на кладбище был.

Был он там у своих — у жены, которая умерла в семьдесят девятом, — и стоял он в тридцати метрах от нас, и к нам не подошёл, и мы к нему не подошли.

Так это и было устроено все восемь лет.

На людях они не вместе.

Он приходит к ней домой два раза в неделю, он красит оградку, он выточил рычаг Мокеихе, он сидел у нас за столом на Новый год — и на кладбище, при всех, они стоят в тридцати метрах друг от друга.

Обратно шли по отдельности.

А вечером двадцать третьего было радио.

Двадцать третьего апреля восемьдесят пятого года в Москве состоялся Пленум Центрального Комитета.

Передавали вечером.

Я сидел на крыльце — первый по-настоящему тёплый вечер, плюс десять, и я сидел на ступеньке и курил, а в открытое окно из кухни бормотало радио.

Мать гремела посудой.

И вот в какой-то момент диктор произнёс слово, которое я ждал.

Он произнёс: ускорение социально-экономического развития страны.

Я сидел с сигаретой и слушал.

Слушал я минуты три, и за эти три минуты слово прозвучало ещё дважды, и оба раза в тех сочетаниях, в каких оно будет звучать следующие пять лет.

И я понял, что счёт можно закрывать.

Тут надо объяснить, что за счёт.

С июня восемьдесят третьего я вёл в голове список слов, которые я вбросил в этот колхоз. Их было пять. Я помнил каждое: дату, место, при ком и с каким лицом.

Импортозамещение. Отрицательный рост. Системный характер. Эффективность использования. Экологически чистая продукция.

Пять штук за двадцать два месяца.

Я их считал, как считают зарубки, и мне это было интересно, а последний год — слегка тревожно, потому что круги от них шли дальше, чем я рассчитывал.

Но я всегда знал, где кончаюсь я.

В декабре пришёл человеческий фактор, и я четверть часа стоял у печки и не мог вспомнить, говорил я это или нет, и тогда мне стало не по себе.

А двадцать третьего апреля пришло ускорение.

И вот тут стало ясно окончательно.

Ясно стало вот что: язык этот делаю не я. Он делается сам, наверху и внизу одновременно, потому что стране нужны слова, которыми можно назвать неудобное одинаково от Бреста до Магадана.

Мои пять — это пять камешков в реку.

Река идёт и без них, и шла бы точно так же, и через год никто — включая меня — не сможет отличить мои камешки от чужих.

Я это додумал за три минуты на крыльце.

И перестал считать.

Не то что решил перестать — а просто с того вечера ни разу больше не поймал себя на том, что веду счёт, и обнаружил я это только осенью, случайно, и удивился.

Никакой грусти при этом не было.

Было даже наоборот: с крыльца я встал в лёгком и приятном состоянии человека, с которого сняли обязанность, которую он сам на себя взвалил и о которой никто, кроме него, не знал.

Докурил и пошёл в дом.

В доме мать домывала посуду.

— Петь.

— Ну.

— Там про чего говорили-то?

Я подумал.

— Про то, что работать надо быстрее.

Мать вытерла руки.

— Ну так это правильно.

И убрала полотенце.

Первое мая в селе — праздник слабый.

Слабый он потому, что попадает в самую работу: первого мая у нас или уже сеют, или вот-вот начнут, и людям не до демонстраций.

В восемьдесят пятом сеять начали шестого.

Первого поэтому отработали половину дня, а после обеда в клубе было собрание на сорок минут и концерт, и вечером по домам сидели, и всё.

А вот девятое мая — другое дело.

Девятое в Заречном отмечают всерьёз с шестьдесят пятого года, когда его сделали выходным, и отмечают его не как государственный праздник, а как своё.

Потому что оно и есть своё.

На обелиске восемьдесят шесть фамилий, и в этих восьмидесяти шести — двадцать девять однофамильцев тех, кто живёт в селе сейчас, и почти в каждом дворе кто-нибудь оттуда.

Про подготовку к сорокалетию я расскажу подробно, потому что она заняла два месяца и потому, что в ней всё и было.

Списки Ерёмин составил в марте.

Составлял он их в четыре захода: сначала по своему списку, который он вёл с семидесятых, потом сверил с военкоматом, потом с домовыми книгами, потом обошёл сам семь дворов, где были сомнения.

Вышло девятнадцать человек.

Девятнадцать участников Великой Отечественной войны, проживающих на территории Заречненского сельского Совета и живых на весну восемьдесят пятого года.

Из них в нашем селе — шестнадцать, в выселке — трое.

Самому младшему было пятьдесят девять: призван в сорок четвёртом, восемнадцати лет, и попал он в Маньчжурию, к японцам, и указ на него распространили отдельным пунктом.

Самому старшему — семьдесят девять.

Ордена были двух степеней.

По указу от одиннадцатого марта орденом Отечественной войны первой степени награждались те, кто уже имел боевые ордена или был ранен, а второй степени — все остальные участники.

Разница на бумаге, но разница есть.

И вот тут началось то, чего никто не ожидал.

Дело в том, что степень определяется по документам, а документов у половины стариков нет.

Наградные книжки терялись. Справки о ранении — тем более: половина ранений сорок первого — сорок второго года никак не оформлена, потому что оформлять было некому и негде.

У нас из девятнадцати документы были в порядке у восьми.

У шести — частично.

У пятерых — не было ничего, кроме военного билета с записью о службе.

Разбирались с этим два месяца.

Ерёмин писал запросы в архив Министерства обороны в Подольск, и ответы приходили по три-четыре недели, и приходили не на всех.

По четверым ответы пришли.

По двоим не пришли ни к маю, ни к июлю, и им дали вторую степень, и один из них — Прокудин с выселка — был ранен под Ржевом и это знало полсела, но подтвердить было нечем.

Ерофееву дали первую.

Дали первую, потому что у него сохранилась медаль «За отвагу» с сорок третьего года и удостоверение к ней — сохранилась потому, что его жена, умершая в семьдесят четвёртом, хранила бумаги в жестяной коробке из-под чая.

А Семёнычу дали вторую.

Иван Семёнович Дегтярёв, шестьдесят девять лет, под Ковелем в сорок четвёртом, — получил вторую степень, потому что у него не было ничего.

Ни ордена, ни медали, ни справки.

Военный билет с записью, и всё.

Я его про это спросил один раз, в апреле, и спросил осторожно, и он ответил так, как отвечал всегда.

— Иван Семёныч, а награды были?

— Медаль была.

— Какая?

— «За боевые заслуги». В сорок четвёртом.

— А где?

Он подумал.

— Дак а кто её знает. Я в сорок шестом домой пришёл, у меня чемодан украли на пересадке в Новосибирске.

И пошёл дальше.

Про то, что степень — это ерунда, знали все.

Знали и всё равно считали.

Считали бабы у сельпо, считали в мастерской, считала Мокеиха, и к маю в селе точно знали, у кого какая, и это обсуждалось три недели.

Обсуждалось не завистливо.

Обсуждалось справедливо: почему Ерофееву первую, а Дегтярёву вторую, когда Дегтярёв под Ковелем, а Ерофеев где был, там и был.

Ответ был: бумаги.

И этот ответ все понимали, и все с ним соглашались, и он всё равно всех задевал.

Единственный, кого это не задело, — сам Семёныч.