— … В Ригу, значит, отсюда поедешь, князь?

— Встретить наших благородных воинов — мой прямой долг, ваше императорское величество, — Энвенар был, как всё его племя, донельзя вежлив и церемонен.

— Как встретишь своих и скажешь им напутственное слово, не торопись в Петербург возвращаться. Далее поедешь, в Митаву, как мой представитель… Поручение моё будет особого рода. Даю тебе год. Но чтобы через год курляндское рыцарство более всего на свете желало видеть тебя своим герцогом… Понял ли, чего я хочу?

— Один вопрос, мой государь, — тонко и немного грустно улыбнулся альв — седеющий красавец, выглядевший на возраст около пятидесяти.

— Спрашивай.

— Насколько важно для вас контролировать Курляндию?

— Сие есть первоочередная задача на ближайшие лет десять. И далее, сколь понадобится. С того направления нам никто угрожать не должен.

— В таком случае я выезжаю сейчас же.

— Не спеши, князь, утро вечера мудренее. Повезёшь в Митаву кое-какие бумаги и субсидию, что я ежегодно племяннице своей отсылаю. Сверх того, получишь ещё двадцать тысяч на расходы. Трать с умом. Но чтоб через год и дворянство, и Анна без тебя шагу ступить не могли… Справишься?

— Обязан, государь.

— Без приязни-то не в радость будет, — жёстко усмехнулся в ответ государь. — Племянница моя ни умом, ни красотой не блещет.

— Знаю, — спокойно ответил альв. — Я бесконечно рад за вас и императрицу: вас так или иначе свело бы вместе чувство долга, но вам обоим повезло… Так везёт единицам, и я в это невеликое число не вхожу. Значит, мой выбор — долг…

…А наутро 15 мая невеликий кортеж императора выехал в сторону Петербурга. Меншикова, пребывавшего в счастливом неведении о провале своих надежд на курляндское герцогство, отправили вперёд, готовить торжественную встречу. Сам же Пётр Алексеевич имел вид человека, подведшего некий итог. На что супруга-альвийка тут же обратила внимание.

— Ты права, Аннушка, — сказал он, в который раз оценив проницательность жены. — Европа напоминает мне кухонную плиту, на которой разом кипит множество кастрюль, и бог знает, что в каждой варится. Но дверь на ту кухню мы ныне держим открытой. А сейчас, отдав должное западу, поглядим-ка на восток.

— Я думала о востоке, любимый, — ответила Раннэиль, поудобнее устраиваясь на подушках сидения. — Персия и османы сейчас начнут воевать с новой силой. Нам пока не стоило бы им в том мешать. Даже если шахом сделается тот разбойник, Кулихан, и побьёт османов, всё равно мы полноценно влиять на ситуацию не сможем.

— Почему?

— Потому что… Хива. Ну, и Бухара тоже, хотя с этими при желании можно договориться — с позиции сильного.

— Хива… — поморщился Пётр Алексеевич. — Выжечь бы это гнездо разбойничье, да руки у нас пока коротки, чтоб скорпионов сих из песков извлечь. Ну, даст бог, ещё наведаемся туда. Однако, сперва надо не туда сходить, а к морю Чёрному, что в старину Русским звалось.

— Гиреев бить будем? — улыбнулась альвийка. — Тогда нам нужен Азов.

— Азов…

Если при упоминании Хивы, где убили русского посланника, Пётр Алексеевич испытал всего лишь неприязнь, то сейчас любимая женщина попала в незаживающую рану. Азов, с таким трудом взятый, пришлось отдать из-за крайне неудачного Прутского похода. Чего в том походе было больше — глупости или предательства — не было ясно и по сей день. Но вину государь возложил на себя, и испытывал почти физическую боль при любом упоминании о том позоре.

— Азов, — повторил он, стукнув кулаком по сидению. — Азов будем брать. Но как и когда — от многого зависит.

Ещё многое не сделано. Не заключён договор с имперцами, не укреплены южные рубежи, не подготовлена для полномасштабной войны с турками армия, не готов план кампании, не скоплено достаточно денег в казне. Многое предстоит делать с оглядкой на противодействующих в собственном окружении. Но пока Пётр Алексеевич жив, что-то да будет двигаться в нужном направлении и с нужной скоростью. Ибо волшебный пинок иной раз остаётся единственным действенным аргументом, а «бомбардир Михайлов» был истинным мастером этого дела.

И — теперь он был не один.

[1] Мир-Ашраф-хан Хотаки — двоюродный брат одного из претендентов на шахский престол, Мир-Махмуд-шаха. В апреле 1725 года сверг и убил кузена, позже остановил продвижение турецких войск к Исфахану.

[2] Флорио Беневини — секретарь посольства Петра в Бухаре, с 1718 по 1725 годы.

[3] Кули-хан — будущий шах Надир. Прославился своими войнами и жестокостью, удивлявшей даже Восток. Карьеру начинал именно как предводитель разбойников.

[4] Тахмасп Второй — был последним Сефевидом на 1725 год. В 1732 году у него родился сын Аббас, которого Надир Кули-хан провозгласил шахиншахом. В 1740 году Надир, давно уже прибравший к рукам всю власть и державший Тахмаспа под арестом, приказал отправить Аббаса к отцу, после чего Риза-Кули-хан, сын Надира, умертвил обоих.

[5] Высота Сухаревой башни составляла 60 метров.

[6] Несмотря на название, корабль был построен в Голландии по заказу России, и был в составе русского флота с 1714 года. В своё время им командовал Сенявин.

[7] Морской чин, соответствовавший генерал-майорскому. Позже был заменен на контр-адмиральский. Во время Гангутского сражения в чине шаутбенахта Пётр лично участвовал в абордаже шведского корабля.

[8] Капитан третьего ранга Кошелев Иван Родионович — командовал «Испанской экспедицией», состоявшей из трёх кораблей: «Девоншир», «Кронделивде» и «Амстердам-Галлей». Фактически первая океанская экспедиция русского флота, завершившаяся успехом.

[9] 27 августа по григорианскому календарю.

Часть 2. Приёмные дети.

31

«…Самая главная беда наша — недостоверные сведения, сынок. Потому я и взялась писать тебе эти…неотправленные письма. Моей рукой сейчас водит страх. Я боюсь, мой мальчик. Боюсь, что тебе однажды расскажут о нынешних событиях те, кому уже сейчас выгодно их извратить. Может так случиться, что и переспросить будет не у кого. Батюшки уж нет, и я на вечную жизнь рассчитывать не смею. Теперь хоть надежда есть, что заговорю с тобою через эти строки…»

Смерть, коснувшись её души, испепелила половину. Вторая половина целиком и полностью принадлежала детям. Для себя не осталось ничего — разве что чувство долга. Долга перед страной, перед верными людьми, перед собственными сыновьями. И этот долг следовало исполнить, во что бы то ни стало.

Он с самого начала знал, что так будет. Знал — и, уходя, просил у неё прощения. Только за это, ни за что больше.

Чёрное вдовье платье, чёрная кружевная накидка альвийской работы, мягко обтекающая голову и плечи, окаменевшее лицо…и большой, высоко торчащий живот. Маленькое чудо, посланное им тогда, когда они меньше всего этого ждали. Прочнейшая цепь с кандалами, ограничившая её до предела, когда нужно было действовать решительно и без промедления. Хорошо хоть бог этого мира не заставил её выбирать между живущими детьми и ещё не рождённым. Шуточка вполне в духе прежних альвийских богов. Видимо, в отличие от них, Он и впрямь милостив. Но сейчас выиграно только первое сражение — сражение молодой и малоопытной тайной службы государевой против сплочённых родством и общими интересами «стародуров». Эта война продолжается, и будет тянуться долго. Хватит и на век сына, и на век его детей-внуков.

Господи, как они ещё малы, её мальчики… Петруше девять, Павлику — семь. Ещё девять лет регентства впереди.

Сколько дел нужно переделать…

Ей повезло как минимум дважды в жизни. Первый раз — когда всё только начиналось. И второй, когда стало ясно, что старшенький удался в отца не только внешне. Если бы не это, в ту страшную для Раннэиль ночь они погибли бы наверняка. Но девятилетний, пусть и развитый не по годам мальчишка, который в решительный момент повёл себя как взрослый — это было…неоднозначное зрелище. Императрица-мать гордилась сыном. Но просто матери было страшно.