Он вышел тихий.

Сидели долго, и говорили не про войну и не про то, кто где будет: говорили про еду, про то, что скоро жарко, и про одного человека, который в сорок втором проиграл кому-то сапоги и до сих пор не отдал.

Разговор про сапоги вышел лучшим за весь вечер.

— Ты их честно проиграл?

— Я их проиграл в карты.

— Значит, честно.

— Я их проиграл человеку, который потом уехал.

— Куда уехал?

— В госпиталь.

— Ну и всё тогда.

— Так он вернулся!

— Когда?

— В сорок третьем.

— И что?

— И ничего. Он про сапоги не вспомнил.

— Так и молчи.

— Так я и молчу второй год.

Смеялись долго и негромко.

В тот вечер я считал, скольких за этим столом знаю дольше месяца. Вышло двое.

За полтора года я не успевал узнавать людей: я всё время приезжал и уезжал.

Один раз кто-то сказал вслух имя.

Ему никто не ответил, и он больше не называл. Часа через полтора он произнёс ещё одно имя, и опять никто не ответил. Ответить было нечем.

Я в тот вечер вышел рано и постоял на дворе.

Пражская операция ещё не была завершена. Про это знали, и это висело в воздухе тем неудобным чувством, которое бывает, когда все уже говорят «кончилось», а где-то ещё нет.

Десятого и одиннадцатого мы ждали.

Ждать в эти двое суток оказалось тяжелее, чем работать в апреле: работы не было, а кончиться до конца не кончилось, и все ходили и делали вид, что заняты.

Одиннадцатого во второй половине дня сказали, что и там кончилось.

Кто-то спросил, точно ли. Ему сказали, что точно. Он спросил ещё раз.

Одиннадцатого вечером я обошёл площадку — не по делу, а просто обошёл.

Смотреть было не на что: половину уже свернули, стоянки стояли пустые, и на месте одной кто-то уже разложил сушиться бельё.

Когда я вернулся, меня вызвали.

Вызвали не в штаб, а на временное рабочее место управления — три комнаты в целом доме, куда за два дня перевезли то, что нужно, и не перевезли остального.

Старший инспектор сидел за столом, на котором ничего не было, кроме двух бумаг, и это был первый раз за полтора года, когда у него на столе почти ничего не лежало.

— Садитесь. Дело простое.

— Слушаю.

— Вас предлагают оставить.

— Кем?

— Тем же. Инспектором по технике пилотирования. Плюс учебная часть работы: то, чем занимается ваш Никитин, только выше и по-другому.

— Он не мой.

— Не придирайтесь, — сказал старший инспектор. — Я говорю про род занятий.

— А что за учебная часть?

— Ездить, смотреть, показывать. То же самое, что вы делали, только теперь без войны и без спешки. Спешки, впрочем, будет своя.

— Звание?

— Никакого. Останетесь капитаном.

— Понял.

— Не «понял». Я вам обязан сказать прямо: вам это предлагают не как награду. Вам это предлагают потому, что кроме вас этим сейчас заниматься некому, и потому, что за вами полтора года записей и ни одного скандала.

— А по моему делу?

— По вашему делу написано «не установлено». Оно так и останется. Оно вам будет мешать всю службу, тихо и постоянно, и никто вам этого не скажет вслух.

— Я знаю.

— А если я откажусь?

— Тогда вас отправят туда, куда отправляют капитанов, за которых никто не просил.

— Куда?

— Не знаю, — сказал старший инспектор. — И это не угроза. Так распределяют.

— Тогда решайте.

Я решал недолго, и решал не потому, что было очевидно.

Я перебрал два других: можно было проситься обратно в часть, и можно было не проситься никуда и подождать, пока решат за меня.

Первое было честнее по чувству. Второе — проще.

— Остаюсь, — сказал я.

— По какой причине?

— По той, что я это умею. Больше я ничего не умею так же.

— Плохая причина, — сказал старший инспектор. — Но настоящая. Записываю.

Он подписал одну из двух бумаг и отложил.

— И ещё одно. Ратников уехал.

— Куда?

— Не знаю и не спрашивал. Он оставил вам через писаря два слова.

— Какие?

— «Держите лист». — Старший инспектор пожал плечами. — Я не понял. Вы, наверное, поняли.

— Понял.

— И вот что. Прежде чем начнётся, у вас будет время. Немного, но будет.

— Сколько?

— Недели три. Может, месяц. Пока всё утрясётся и пока вас формально не оформят, вас никто никуда не отправит.

— А если через год окажется, что порядок не работает?

— Тогда вы это проверите и напишете, что не работает.

— И его снимут?

— Может, снимут. Может, оставят, — сказал старший инспектор. — Это уже не про вас.

— И что мне с этим временем делать?

— Что хотите, — сказал он. — Я бы съездил.

— Отпуск оформят когда?

— Когда оформят.

— Это долго?

— Это как получится, — сказал старший инспектор. — За полтора года вы должны были привыкнуть.

— Привык.

— И хорошо. Привыкать заново не придётся: после войны это не проходит.

Письмо я написал в тот же вечер.

Переписывал я его один раз — не потому, что плохо написал, а потому, что в первом варианте стояло слово «наверное». Я его убрал и переписал начисто.

Писал я его в комнате, где было пять человек, и писать было неудобно, и я всё равно написал, потому что откладывать было незачем.

'Мама, здравствуй.

Я жив и цел. Война для нас кончилась одиннадцатого.

Меня оставляют служить, и служба будет такая же, только без стрельбы. Дадут отпуск. Как оформят, я приеду.

Приеду домой'.

Дальше я написал про то, что везу немного и чтобы ничего не готовили, и что если у неё что-нибудь нужно починить, пусть не чинит, потому что я починю.

Написал ещё, что у меня всё в порядке.

Это было почти правдой.

Второе письмо было короче.

Насте я писал раз в два-три месяца, и она отвечала, и отвечала не всегда. У нас с сорок третьего не было слова «невеста» и не было того, что за ним стоит, и мы оба про это знали и оба про это не писали.

Я написал ей, что кончилось и что я жив.

Написал, что остаюсь служить и что еду в отпуск.

Про то, что дальше, я не написал ничего, потому что дальше я ничего не знал, а обещать я за полтора года отвык.

Третьего письма не было, хотя я весь вечер думал, что надо бы написать Никитину. Не написал: у меня для него было только одно известие — что кончилось, — а он его узнал в тот же день, что и я.

Письмо Насте после перечитывания походило на служебную записку, только без исходящего номера.

Переписывать не стал. За полтора года я разучился писать иначе, и делать вид, что не разучился, было бы враньём, а врать ей я не начинал.

Оба письма я сдал перед закрытием полевой почты.

Полевая почта в тот день работала как сумасшедшая: очередь стояла от стола до двери, и в очереди стояли молча, и это была самая молчаливая очередь, какую я видел за всю войну.

Следующий инспектор нашёл меня уже во дворе.

Он был с моей тетрадью, и в тетради у него торчали две закладки — травинки: бумаги под рукой не нашлось.

— Вы её всю прочитали? — спросил я.

— Второй раз читаю.

— Зачем второй?

— Первый раз читал, что там написано, — сказал он. — Второй читаю, в каком порядке.

— Тут в двух местах не хватает чисел, — сказал он.

— Где?

Он показал. Чисел действительно не хватало.

— Проставите?

— Не проставлю, — сказал я. — Я их не помню. Если проставлю по памяти, вы через год будете на них ссылаться.

— И что делать?

— Напишите, что чисел нет.

Он подумал и написал, что чисел нет.

— Тетрадь вам оставить? — спросил я.

— Оставьте.

— Она моя.

— Тогда не оставляйте, — сказал он. — Мне и листа хватит. Своё я заведу.

— Вы когда едете? — спросил он.

— Как отпустят.

— А куда?

— Домой, — сказал я.

Он кивнул и спросил, где у нас берут воду.

Осенью меня вызвали в Москву на четыре дня, и три из них ушли на то, ради чего вызывали, а четвёртый — на перевод.