Про перевод мне сказали ещё летом и сказали неопределённо: будет, когда дойдёт очередь. Очередь дошла.

Комната была маленькая, в конце коридора, с одним столом и двумя стульями, и в ней было холодно, потому что топить начали позже, чем стало холодно.

Ждал я в коридоре сорок минут. В коридоре сидели ещё двое, и оба ждали не меня и не переводчика, и оба за сорок минут не сказали ни слова.

Переводчик оказался немолодой, штатский, с той усталостью, которая бывает у людей, читающих чужое с утра до вечера много лет подряд.

— Вы Соколов?

— Я.

— Распишитесь в получении.

Я расписался.

— Читать будете здесь. Папка у вас.

— Перевод полный?

— Полный. От первой страницы до последней.

— Вы сами переводили?

— Сам, — сказал он. — Если одно слово покажется неточным, спрашивайте.

Он положил передо мной папку и сел напротив, к своим бумагам.

— Я тут буду. Мне тут работать.

Я стал читать.

Я читал с первой страницы, хотя мне хотелось начать с середины и хотя я знал, где эта середина находится.

Первые страницы были не про нас.

Там было про машины, про погоду, про людей, которых я не знал и знать не мог, и всё это было написано коротко, деловито, теми фразами, какими человек пишет для себя.

На второй странице он писал про то, как чинят у нас и как чинят у них, и писал без превосходства, с интересом. Один раз он написал, что не понимает, как при таком снабжении вообще что-то летает.

Это была единственная фраза на все сорок одну страницу, где он чему-то удивился.

Потом пошли наблюдения.

Он смотрел, как мы летаем.

Он смотрел на это долго и записывал то же, что записывал бы всякий, кто занимается своим делом: как строятся, как держатся, кто идёт первым и как это видно снаружи.

К четвёртой странице у него появилась мысль, и мысль эта была не новая: он писал, что в группе всё держится на одном человеке и что этого человека видно.

Дальше он писал, как его видно.

Он перечислял признаки. Признаков было восемь.

Шесть из восьми были про то, как ведущий держит место в строю. Седьмой — про то, что ведущий раньше других начинает разворот. Восьмой — про то, что на него смотрят.

Все восемь были верные. Я их знал, и знал не по бумаге: я всю войну старался не быть таким, каким он тут написал, и научил этому стольких, скольких успел.

Потом он писал, что делать с этим человеком.

Тут я читал медленно, потому что тут было о том, как убивали людей, которых я знал, и написано это было без всякой злобы, ровно, как пишут про работу.

Потом было четвёртое декабря сорок первого года.

Про этот день там стояло меньше, чем я ждал.

Он писал, что сделал всё правильно, что после нескольких атак взял ведущего, что видел, как тот пошёл вниз, и что после этого группа должна была рассыпаться.

Группа не рассыпалась.

Дальше на полстраницы шло описание того, что он видел: как группа продолжала работать, как она ушла и как никто из них не стал делать того, что обычно делают.

А потом он написал вывод.

Вывод занимал четыре строки, и я прочитал их шесть или семь раз.

Он написал, что ошибался. Что бить нужно было не того, кого он бил. Что если убрать ведущего, группа получит следующего, а если убрать следующего — получит ещё одного, и так будет, пока в ней остаются люди.

И что, значит, дело не в человеке.

И что искать надо то, чем этот человек передаёт группу другому.

Над этими четырьмя строками я просидел долго. Захотелось их переписать.

Переписывать было нельзя, и это оказалось к лучшему: я бы их переписал и потом всю жизнь возил с собой, а они не мои.

Я поднял голову.

Переводчик писал своё и не смотрел на меня.

— У вас тут слово, — сказал я.

— Какое?

— Вот это.

Он посмотрел, куда я показал.

— «Передача», — сказал он. — Я его так перевёл.

— А точнее?

— Точнее не выйдет. У него там одно слово, а в нём и «отдать», и «принять», и ещё немного «уступить». По-русски одного такого нет, я думал два вечера.

— Он его часто пишет?

— С этого места — постоянно, — сказал переводчик. — До четвёртого декабря его нет ни разу. После — почти на каждой странице.

— Вы это переводили сколько?

— Три недели. С перерывами.

— Тяжело?

— Скучно, — сказал переводчик. — Тяжело было в сорок втором, когда переводили письма. А это работа. Тут человек думает, а не жалуется.

— Он вам как?

— Он мне никак. Я его не знаю и знать не хочу. Мне важно, чтобы слово стояло верное.

Я стал читать дальше.

Дальше было то, чего я больше всего боялся и что оказалось совсем не страшным.

Дальше он искал.

Он искал полтора года. Он записывал, как выглядит эта передача снаружи: по чему её видно, в какую секунду она происходит, что при этом меняется в строю. Ошибки он поправлял и зачёркивал — это было видно даже в переводе, потому что переводчик честно ставил пометки, где в оригинале вычеркнуто.

Он пробовал слушать. Он пробовал считать, через сколько секунд после первого попадания меняется поведение группы. Один раз он написал, что надо бы посмотреть, как это делается у них на земле, и тут же приписал, что это ему недоступно.

Ещё он писал, что в разных частях выходит по-разному и что там, где выходит быстрее, дело, по-видимому, не в людях.

На одной странице у него стояло почти то же, что у нас на отдельном листе: что искать надо не признак, а момент и что момент этот у каждой группы свой.

Переводчик оторвался от своей бумаги.

— Что-то знакомое? — спросил он.

— Да.

— Бывает, — сказал он и вернулся к своему.

Он подходил близко.

Раза три он подходил так близко, что у меня холодели пальцы.

И он не дошёл.

Последние записи были сорок третьего года и были короче прежних, и в них уже не было того порядка, который был вначале.

Потом записи кончились.

— Это всё? — спросил я.

— Это всё, что есть.

— А что с ним?

— Не знаю, — сказал переводчик. — Тут про это ничего нет и быть не может: это его записи, а не про него.

— А где-нибудь есть?

— У меня — нет. Дальше не ко мне.

Я закрыл перевод и посидел.

— Вам плохо? — спросил переводчик, не поднимая головы.

— Нет.

— У меня тут часто сидят и молчат. Я привык.

— Я не молчу. Я думаю.

— Отсюда не отличишь, — сказал он.

— Можно вопрос не по делу? — спросил я, отдавая папку.

— Спрашивайте.

— Он умный был?

Переводчик подумал.

— Он был аккуратный, — сказал он. — Это не то же самое. Но это дольше держится.

Я сдал папку, расписался ещё раз и вышел.

На улице было четыре часа и уже темнело — по-осеннему, рано и без всякого перехода.

Поезд уходил на другой день, утром.

Ехал я долго, с двумя пересадками, и на второй пересадке сидел ночь на вокзале, где топили, но не грели и спали на мешках.

Ехали медленно и стояли много. На одной станции простояли четыре часа, и за четыре часа я обошёл всё, что там было: два пути, водокачку и очередь за кипятком.

В очереди говорили про урожай и про то, кто откуда возвращается. Меня спросили, откуда я. Я сказал. Спросивший кивнул и потерял ко мне интерес: таких, как я, он за то лето видел, наверное, сотню.

На второй пересадке я купил у старухи два яблока. Яблоки были кислые, и я съел оба.

В поезде я думал.

Думал я не о том, о чём собирался.

Я собирался думать про Ланге — про то, что он полтора года шёл к тому же самому, что и я, только с другой стороны, и что мы оба искали одно, и что он не дошёл, а я дошёл, и что радости в этом никакой.

Я про это подумал минут за десять и больше к этому не возвращался, потому что там дальше ничего не было.

Что с ним стало, я не знаю и, скорее всего, не узнаю.

Я это отложил не как загадку, а как то, чего не установлено. За полтора года я научился откладывать такое, не притворяясь, будто его нет.