— Успокойтесь, сударыня, они найдутся, — стал я успокаивать рыдающую женщину, пока полицейский с удивлением рассматривающий появившиеся во всех концах Марсового поля экраны, поспешно ретировался, чтобы сообщить о пропажи своим коллегам. — Они обязательно найдутся, не сомневайтесь.

Так оно и случилось, правда, не так скоро, как я ожидал. Пришлось ждать не меньше часа, в течении которого меня нашла Женевьева и вопросительно посмотрев на меня, поняла, что я при деле, а не на отдыхе.

— Я буду тебя ждать в экипаже, Федя.

— Я провожу тебя, и вернусь обратно.

— Хорошо.

Сопроводив супругу и усадив её в экипаж, я поспешно вернулся обратно, чтобы увидеть найденных девочек. Их привёл тот самый полицейский, посмеиваясь в усы, и хитро посматривая на меня.

— Мама, мама! — закричали потеряшки, бросившись к матери. — А мы потеялись, нас кто-то нашёл, а потом, вдруг появились живые картинки и нас быстро-быстро повели обратно, там такой страшный дракон пыхал огнём и грозился сжечь всех, кто нас может украсть, и нас вернули.

— Доченьки мои! Глашенька, Машенька! Машенька! Глашенька! — опять зарыдала счастливая мать, только теперь уже слезами радости. Переглянувшись со старшим унтер-офицером, я коснулся рукой своей зимней шапки, улыбнулся и сказал: — благодарю Вас! А мне пора, жена ждёт! — и не оглядываясь ушёл.

Когда мать девочек пришла в себя. Она кинулась к полицейскому.

— Кто их нашёл, кто помог, за кого в церкви свечку за здравие ставить!

— Кто ж их, благородных, знает! — пожал плечами в ответ унтер. — Они живут своей жизнью, большой души человек. Я таких называю — одарённый светом.

— Правда⁈ А кто ж тогда из них, если плохой?

— Одарённый тьмой! — кратко резюмировал унтер, — но одарённых светом больше, а помнят только тех, кто… — он сплюнул. — Спас обоих деток, увели бы их, и пропали, а этот спас, ни слова не сказал, всю силу свою выложил. Видно уж по нему, что выложился весь, а ни слова не сказал. Таких мало, что ради другого жизнь положат, но есть, есть ещё… Будут счастливы твои близняшки, если уж свезло с таким встретится. А ты дура, в другой случай не теряй детей, кобыла крашенная! — вдруг осерчал унтер и развернувшись зашагал докладывать начальству о счастливой находке, оставив мать близняшек недоумённо хлопать глазами.

А на Марсово поле тем временем, медленно падал густой, рассыпчатый снег, заметая следы и хороших, и плохих людей, оставляя только тот след, что остаётся навсегда лишь в сердце.

Гроза встала стеной от земли до двенадцатого километра. Обходить её мы начали ещё за сорок миль. На снижении бортовой локатор ослеп, а диспетчер продолжал вести в просвет между засветками. Просвет схлопнулся за минуту: впереди уже лежала сплошная чернота, сзади — та же стена, а под нами тайга без единого огня. Машина вошла в грозу прежде, чем мы успели из неё отвернуть.

Болтанка началась вежливо. Пол качнуло раз, другой. Мягко, будто извиняясь заранее. Я знал эту вежливость. За ней всегда идёт то, что вежливым не бывает.

Пришло на третьей минуте.

Машину подбросило. В хвосте что-то сорвалось и ударилось о переборку. За спиной, в тёмном салоне, разом охнули полторы сотни человек — те, кого я вёз и кто про тайгу под собой не думал. Я подобрал крен. Поймал вариометр. Стрелка валилась вниз злее, чем нужно. Повёл колонку на себя. Ровно. Без рывка. Так берут под уздцы норовистую лошадь: дёрнешь — понесёт.

Справа второй пилот читал карту вслух, быстро, и голос у него стоял на полтона выше обычного. Я не слушал слов. Я слушал машину. Моторы тянули. Обшивка дрожала. Держалась. Тридцать лет над облаками говорили во мне ровно: доведу.

— Крен растёт, — сказал второй.

— Вижу. Скорость держи.

— Связи нет.

— Значит, не трать на неё руки. Высоту.

Он назвал. Я попросил повторить — не потому, что не расслышал, а чтобы он сам услышал цифру своим голосом и перестал смотреть на меня. Помогло. Он выдохнул, проверил привязные ремни и снова взялся за карту. В кабине нас было двое, и грозе было безразлично, сколько лет я командовал экипажами. Если второй человек перестанет работать, мои тридцать лет превратятся в одну пару рук там, где нужны две.

Из салона вызвала старшая бортпроводница. Говорила отрывисто; на задней кухне сорвало тележку, один пассажир разбил лицо, в проходе лежал багаж. Я велел посадить всех, кого можно посадить, пристегнуться самим и больше не звонить, пока кабина не вызовет. Она ответила сразу, без вопроса. Хороший экипаж узнаётся не в докладе после рейса. Хороший экипаж в плохую минуту освобождает тебе голову.

— Разворот вправо? — спросил второй.

Справа на экране лежала такая же глухая засветка, только ближе. Слева молнии шли одна за другой. Позади просвет уже закрылся, и попытка вернуться означала подставить борт под то, что только что ударило нас в хвост.

— Нет. Держим. Ищи всё, что ровнее впереди.

— Там лес.

— Знаю.

Слово вышло спокойным. Страх не входил в перечень того, чем можно было сейчас управлять. Скоростью — можно. Креном — можно. Работой человека справа — тоже. Остальное подождёт до земли, если земля даст нам после себя хоть какое-нибудь «после».

Диспетчер ушёл в треск на первом же ударе. Земля близко. Гроза глушила всё. Оставалась только машина и мои руки на ней.

Тряхнуло сильнее. Потом ещё. Ремни резали плечо. Я держал горизонт по единственному прибору, который ещё верил мне, и вёл вниз — по метру, нащупывая под собой то, чего не видел.

Второй пилот назвал высоту. Я не переспросил. Высота была нехорошая. Ниже — только верхушки.

Я решил. Садиться. Пока машина ещё слушается, пока есть чем держать нос. Второго решения гроза не даст.

Молния встала слева. Близко. Белая, беззвучная в первую долю секунды.

Потом ударило.

Не звуком — воздухом. Восходящий поток вошёл под левую плоскость снизу, как кувалда. Машина клюнула. Я отдал ногу. Добрал штурвалом. Красное сыпалось в глаза с приборной доски. Речевой сигнал долбил одно и то же ровным механическим голосом, без страха, без спешки — ему было всё равно.

На секунду мне показалось, что выровнял.

На секунду.

Земля пришла быстро.

Я успел додавить крен. Успел удержать нос. Успел понять — коротко, одним телом, без слов, — что у полутора сотен за спиной ещё оставался шанс: машина ложилась почти ровно, почти на брюхо, почти.

А сам я не успел ничего.

Свет. Потом тьма. Потом и её не стало.

Первым вернулся запах.

Прелая солома, сырой брезент, застоявшийся чужой пот, въевшийся в ткань до костяного, ни с чем не сравнимого духа — так пахнет только там, где долго и тесно спят вповалку немытые, усталые люди, и где эту тесноту давно перестали замечать. Так не пахло нигде и никогда за всю мою жизнь. И это было первое, что я понял, ещё не открыв глаз: я не там, где был.

Второе я понял руками.

Они лежали поверх грубого суконного одеяла, и они были чужие. Свои руки я знаю, как знают лицо в зеркале: крупные, тяжёлые, с надломленным в юности мизинцем, с той старческой сеткой на тыльной стороне, которую к сорока семи уже ничем не сведёшь. Эти были другие — лёгкие, узкие в кисти, с длинными сухими пальцами, и когда я поднёс их к лицу в темноте, медленно, будто чужую вещь, взятую без спросу, они послушались с зазором, с той крохотной задержкой, с какой слушается новый инструмент, к которому руки ещё не примерились.

И тогда же случилось первое, чему я не нашёл имени. Правая рука, ещё до того как я хоть что-нибудь решил, сама потянулась вбок и вверх — коротким, заученным до сна движением, каким тянутся к тумблеру над головой, к рычагу, которого касаются по сто раз за смену и уже не глядя. Пальцы прошли пустоту и ничего не встретили. Ни тумблера. Ни рычага. Ни знакомой холодной кромки над плечом. Рука повисла в тёмном воздухе, растерянная, как бывает растерян человек, шагнувший в темноте на ступеньку, которой нет, — и медленно опустилась обратно на одеяло. Тело моё, старое тело, тянулось к приборам, которых больше не было. А новое, чужое, этих приборов знать не знало.