— Дак а я откуда знаю, — ответила она. — Не пошёл и не пошёл.

И убрала скатерть.

Про Пыжова надо досказать, потому что он в этой главе не просто так.

Его приняли седьмым, сразу после меня.

Вышел он из кабинета через восемь минут — на две минуты быстрее меня, — и вышел он с таким лицом, какого я у него не видел ни до, ни после.

Он был счастлив.

Гена Пыжов, двадцать восемь лет, секретарь комсомольской организации колхоза «Заря», три вечера писавший гуашью лозунг со словом «единодушно» и сделавший в нём ошибку, стоял в приёмной райкома и был счастлив по-настоящему.

Он мне это и объяснил, в коридоре.

— Петь. Ты понимаешь?

— Что?

— У меня отец в шестьдесят восьмом заявление подавал. Два раза. Не приняли.

— Почему?

— А не знаю. — Он развёл руками. — Не приняли, и всё. Он до смерти переживал.

И пошёл вниз по лестнице через две ступеньки.

Вот так это и устроено.

Для меня билет был инструментом, который мне нужен, чтобы меня оставили бригадиром, и я это на собрании честно выложил Митричу и не соврал.

А для Пыжова это было то, чего не добился отец.

И оба мы вышли из одного кабинета с одинаковыми красными книжечками, и разница между нами была примерно как между Соловьихой и полем за логом.

Ситникову я про шутку не рассказал.

Не рассказал я ему ни в марте, ни потом, и я до сих пор считаю, что правильно сделал, потому что рассказать это означало бы одно из двух.

Либо я его расстрою.

Либо — и это хуже — он пожмёт плечами и скажет, что так и должно быть, что рекомендация пишется в райком, что в райкоме её читают люди, что люди смеются, и что тут ничего страшного.

И тогда придётся признать, что страшного действительно ничего.

Я его увидел двадцать девятого, у конторы.

Он шёл со стороны нефтебазы, в пальто и в шапке, и остановился, и посмотрел на меня.

— Ну?

— Приняли.

— Знаю. Мне вчера звонили.

Он постоял.

— Билет получил?

— Получил.

Ситников кивнул и пошёл дальше.

Дошёл до угла и обернулся.

— Лыткин.

— Да?

— Взносы плати вовремя. Единственное, за что снимают без разговоров.

И ушёл.

Апрель — месяц, когда доедают.

Мясо, забитое в ноябре, к апрелю кончается или портится. Картошка в подполе идёт в рост, и её надо перебирать, обрывая ростки, и она к маю становится дряблой. Капуста в кадушке кислеет до предела. Молока мало, потому что коровы в запуске перед отёлом.

Апрель в деревне — самый бедный месяц года.

Про это, между прочим, тоже не знают городские: они думают, что бедный — это февраль или март, а на самом деле именно апрель, когда прошлое кончилось, а нового ещё нет.

Мать в апреле пекла на воде.

Не потому, что молока не было совсем, а потому, что то, что было, шло на творог и на сметану, и это была двадцатилетняя привычка, которую она не бросала даже в те годы, когда можно было не экономить.

Первую зелень мы ели двадцать второго.

Крапиву. Крапивные щи из первой апрельской крапивы — вещь, которую тоже не объяснишь, и вкус у них никакой, и всё равно ждут.

Распутица кончилась десятого.

Десятого прошла первая машина, шестнадцатого пошёл автобус, и к двадцатому дороги встали.

С этого начинается год.

С середины апреля колхоз выходит из зимы: вывозят навоз, готовят технику к севу, ремонтируют что не успели, чистят склады, вывозят семена на протравку.

Сеялки Гнидин перебрал за неделю.

Обе, с шестнадцатого по двадцать третье, и выставил норму высева, и всё это без единого замечания, и я ему за это ничего не выговорил, потому что говорить было нельзя.

Сказал я ему другое.

Сказал я ему в конце апреля, у мастерской, между делом:

— Валентин Егорыч. На сев тебя старшим по сеялкам ставлю.

— Дак а кто ж ещё.

— Ну вот и я так думаю.

И всё.

Галя уехала двадцать шестого апреля.

Про перевод она узнала девятого — пришла бумага из районного управления сельского хозяйства: зоотехник-селекционер требуется в аппарат управления, на должность старшего зоотехника по племенной работе.

Оклад сто семьдесят, райцентр, квартира от управления через год.

Это было повышение, и повышение серьёзное: из хозяйства в район, в двадцать три года, с техникумом и незаконченным заочным.

Она пришла ко мне десятого.

Пришла она не спрашивать совета — я это понял сразу, — а сказать, и сказать она пришла первому.

Не председателю, не Сычёвой. Мне.

— Пётр Сергеевич. Меня в район забирают.

— Куда?

— Старшим зоотехником по племенной. В управление.

Я поставил чашку.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Мы посидели.

Дальше был разговор минут на двадцать, и он был совсем не про повышение.

— Я вам скажу, а вы не смейтесь.

— Не буду.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что там бумаги.

Она это выговорила очень точно, и я понял с полуслова.

— В управлении я буду сидеть и писать, — продолжала она. — Сводки, планы, справки. У них там на район восемнадцать тысяч голов, и я их буду видеть в таблице.

— Ну.

— А я корову за месяц по вымени узнаю.

Я на это ничего не ответил.

Ответить тут было нечего, потому что она была права полностью: работа в аппарате — это работа с цифрой, и человек, умеющий работать руками, там за три года это умение теряет.

— И что будете делать?

— Поеду. Куда я денусь.

Она помолчала.

— Я тут за десять месяцев сделала одну вещь, — добавила она. — Листки на столбах. Всё.

— Не всё.

— Всё, Пётр Сергеевич. — Она посмотрела на меня. — Девять доярок из четырнадцати работают по минутам. Я это считаю за одну вещь. Больше ничего.

Я хотел возразить и не стал.

Не стал я потому, что за две недели до этого сам сидел и думал ровно то же самое про себя, только про три года вместо десяти месяцев.

Провожали её двадцать шестого, в пятницу.

Провожали на ферме, в красном уголке, после утренней дойки: собрались четырнадцать доярок, Сычёва, Матвеич, Мещеряков и я.

Подарили сервиз.

Сычёва произнесла четыре фразы, и в них не было ничего личного, и это было правильно, потому что личное между ними за десять месяцев так и не установилось.

А у Матвеича вышла одна.

— Ты, девка, там таблицы ихние не бери близко. Таблица врёт всегда. Корова не врёт.

И отошёл.

Мещеряков помогал грузить вещи.

Он вынес её чемодан и две сумки, поставил в кузов и потом стоял и держался за борт, пока она прощалась, и на лице у него было такое, чего я у него не видел ни разу.

Он за десять месяцев привык.

Он привык к тому, что человек приходит в восемь, ест, рассказывает про коров и что его надо слушать, и с двадцать шестого апреля восемьдесят пятого года у него это кончилось.

Больше квартирантов он не брал.

Со мной она попрощалась отдельно, у машины.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Спасибо вам.

— За что?

Галя подумала.

— За два экземпляра.

И засмеялась, и я засмеялся, и на этом мы попрощались, и она уехала.

Про то, что было между нами, я тут напишу коротко.

Было.

Было с ноября по март, нечасто, без всяких разговоров о будущем, и оба мы понимали, что́ это такое, и никто ничего не обещал.

Село знало.

Село знало примерно с декабря, и обсуждало, и версий было три, и все три были ближе к правде, чем обычно.

Мать не обронила ни слова.

Ни одного, за все пять месяцев, — и это, если знать мою мать, было довольно громкое молчание.

А когда машина ушла, со мной случилась вещь, которую я уже знал.

Я испытал облегчение.

Не грусть, не пустоту, не «а вдруг надо было» — а именно облегчение, чистое и мгновенное, как будто с плеч сняли что-то, чего я на них не замечал.

Третий год подряд.

Восемьдесят третий — Людка. Восемьдесят четвёртый — тоже, по-другому. Восемьдесят пятый — Галя.