Второй: сколько платит взносов. Я ответил: три процента, семь рублей восемьдесят копеек с двухсот шестидесяти. Кивнули.

Третий: какие задачи стоят перед сельским хозяйством в свете Продовольственной программы. Я говорил минуты полторы, гладко, и это было настолько заученно, что мне самому было противно слушать.

Четвёртый задал первый секретарь.

— По зяби у вас девяносто один процент. Почему?

Вот это был единственный живой вопрос за всё бюро, и я на него ответил так же, как на собрании в феврале: снял два трактора на подвоз кормов, выбирал между двумя убытками, считаю, что выбрал правильно.

Первый секретарь кивнул.

— Учтём.

Проголосовали.

Единогласно, одиннадцать из одиннадцати, поднятием рук, и это заняло секунд восемь.

А потом была шутка.

Пошутил второй секретарь — фамилию его я тут не пишу, потому что человек был неплохой, — и пошутил он, глядя в мою учётную карточку, куда были подшиты рекомендации.

— Товарищ Лыткин.

— Да.

— Тут у вас в рекомендации товарища Ситникова, в третьем абзаце… — Он поискал глазами и нашёл. — «Проявляет склонность к самостоятельным суждениям, что при должном партийном руководстве может быть обращено на пользу».

Он поднял голову.

— Ну как, суждения не прошли?

Бюро засмеялось.

Засмеялось оно негромко и вполне добродушно, потому что фраза действительно была смешная и потому, что в девять сорок утра после шестого приёма подряд людям хочется посмеяться.

И я засмеялся тоже.

Вот это была самая паршивая минута за весь тот год.

Не двадцать девятое августа. Не разговор с Гуровым в кузнице. Не то, как я стоял и смотрел, как Ганин берёт ручку во второй раз.

А вот эта.

Я стоял в кабинете первого секретаря райкома, у торца стола, и смеялся вместе с одиннадцатью человеками над фразой из рекомендации, которую полтора года назад написал про меня Ситников.

Он писал её всерьёз.

Он писал её осенью восемьдесят третьего, ночью, я думаю, довольно долго, и он в неё вложил ровно то, что думал: что парень своевольный, что это может быть полезно и что за это надо ручаться.

Он за меня поручился.

Он написал про самостоятельные суждения в бумаге, которая идёт в райком, — а это, если понимать, что такое партийная рекомендация, поступок: рекомендующий отвечает за рекомендуемого.

И вот я стоял и смеялся.

Смеялся я, конечно, не над Ситниковым и не над рекомендацией. Я смеялся, потому что смеялись все, потому что было девять сорок, потому что через минуту мне должны были проголосовать, и потому что не смеяться было бы вызовом.

И это самое поганое.

Не то, что я предал, — я ничего не предал, и никто ничего не заметил, и Ситникову никто про это не рассказал.

А то, что я даже не заметил, как это сделал.

Я заметил через четыре часа, в кузове попутки, по дороге домой.

Партийный билет мне вручили в тот же день.

Вручили его в орготделе, буднично, под роспись в книге: билет номер такой-то, образца семьдесят третьего года, красный, с профилем.

Вручал Крайнов.

Он пожал мне руку, обронил «поздравляю» и тут же перешёл к делу, и делом было следующее.

— Лыткин. Про институт помнишь?

— Помню.

— Документы до тридцать первого июля. Экзамены в августе.

— В августе уборка.

— В августе у всех уборка. — Крайнов застегнул папку. — Заочники сдают в августе, потому что сессия зимой. Хочешь — езжай, не хочешь — не езжай, но потом не жалуйся.

Я взял билет и положил во внутренний карман.

Про билет надо сказать три вещи.

Первое: он был тяжелее, чем я думал.

Не в переносном смысле, а буквально: обложка плотная, коленкоровая, и в кармане пиджака он ощущался как предмет.

Второе: взносы.

Три процента с моих двухсот шестидесяти — это семь рублей восемьдесят копеек в месяц, девяносто три рубля шестьдесят копеек в год, и в первой жизни я именно из-за них и отказался.

Мне предлагали в семьдесят девятом.

Мне предлагали в конторе, в Ачинске, тридцатилетнему инженеру по снабжению, и я отказался, и отказался я вежливо и с формулировкой «не считаю себя достойным», а на самом деле — потому что девяносто рублей в год, а у меня двое детей и кооператив.

Так я и прожил беспартийным.

Прожил я беспартийным всю первую жизнь, и никакого ущерба мне это не нанесло, потому что снабженцу билет не нужен: снабженец нужен всем и без билета.

Третье — то, чего я не буду разворачивать.

Через шесть лет этот билет будет ничем.

Я это знал, стоя в орготделе с ним в руках, и я это знание в тот день впервые попробовал на вкус и обнаружил, что оно ничего не меняет: билет не становится от этого игрушечным.

Он вполне настоящий.

Он настоящий ровно шесть лет и три месяца, и за эти шесть лет он определит мою жизнь больше, чем что бы то ни было, и то, что потом он станет бумажкой, к этому не имеет никакого отношения.

Как и всё остальное.

Ещё одну вещь я в тот день сделал и до сих пор не знаю зачем.

Из райкома я вышел в половине одиннадцатого, а попутка была только в третьем часу, и у меня оказалось четыре свободных часа в райцентре.

Я пошёл в архив.

Точнее, не в архив — архива в райцентре нет, — а в райисполком, в общий отдел, где хранятся протоколы сессий и решений за прошлые годы.

Зашёл я туда просто так.

Сказал, что бригадир из «Зари», что интересуюсь решениями по сселению неперспективных деревень, и что мне для доклада.

Мне не отказали.

Мне не отказали, потому что я был в костюме, с партийным билетом во внутреннем кармане, и потому, что женщине в общем отделе было решительно всё равно.

Она вынесла папку.

Папка была за шестьдесят четвёртый год, решения исполкома с июля по декабрь, и я в ней нашёл то самое решение, копию которого читал в августе в материном сундуке.

Четвёртый экземпляр у Ситникова был слепой.

А тут был первый, чистый, с подписями и печатью, и я его прочитал целиком, все шесть пунктов, и прочитал я его за четыре минуты.

Ничего нового там не было.

Всё то же самое, слово в слово, включая пункт четвёртый про восемь жилых домов.

Я его прочитал и закрыл папку.

Потом попросил посмотреть протокол самой сессии — не решение, а протокол, где записано, кто выступал.

Протокол мне тоже дали.

Соловьиха стояла восьмым вопросом из одиннадцати. Докладывал заведующий отделом. Обсуждение — три строки. Выступивших нет. Голосовали единогласно.

Заняло это, судя по регламенту, минут шесть.

Двадцать два двора, семьдесят один человек, пруд, копанный в тридцать седьмом всем миром, — шесть минут, восьмой вопрос из одиннадцати, выступивших нет.

Я вернул папку и сказал спасибо.

Домой я вернулся двадцать восьмого вечером.

Вернулся я на том же тракторе — Мишка приехал за почтой и забрал меня, — и в кабине я ему билет показал.

Он посмотрел.

— Красный, — определил он.

— Красный.

— Ну, поздравляю.

— Спасибо.

Он переключился и объехал колею.

— Взносы теперь платить, — сообщил Мишка минуты через две.

— Ага.

— Сколько?

— Семь восемьдесят.

Мишка присвистнул.

— В месяц?

— В месяц.

— Ну ты даёшь, — протянул он с искренним уважением. — Это ж пятнадцать пузырей.

Это было в марте восемьдесят пятого, и это была последняя весна, когда в Заречном считали в пузырях.

Дома мать поставила чайник и достала праздничную скатерть.

Я отказался.

Она постелила всё равно, достала из погреба банку огурцов, и разогрела то, что было, и мы сидели вдвоём.

Про билет она спросила один раз.

— Показать?

— Дак чего его показывать.

Она посмотрела всё-таки — взяла, открыла, посмотрела на фотографию, закрыла и вернула.

— Отец в партии не был.

— Знаю.

— Его звали в семьдесят первом. Не пошёл.

Я поднял голову.

— Почему?

Мать пожала плечами.