— Вот, — сказал он. — Работает не всё. Держать могу. Держать долго — нет. Мелкое — плохо.

— Больно?

— В холод. — Он забрал руку. — Не в этом дело.

— А в чём?

— В том, что решают не по «больно», — сказал Никитин. — Решают по тому, что я могу делать восемь раз подряд, а не один.

— Комиссия?

— Комиссия.

— Когда?

— Первый раз весной. Второй — летом.

— И оба раза?

— И оба раза одинаково, — сказал он. — К истребительной строевой работе не годен.

Он сказал это ровно, как говорят фразу, которую произносили вслух много раз и от этого стёрли.

— Ты злишься? — спросил я.

— На кого?

— На них.

— На них нет. Они посчитали и сказали. — Он подумал. — Первые месяца три злился на себя. Потом перестал: оказалось, злиться некогда, у меня в семь занятие.

— А сейчас?

— А сейчас у меня в семь занятие, — сказал Никитин.

— Долго ты тут ещё?

— Пока учат.

— А потом?

— А потом посмотрим. Я вперёд не загадываю: у меня за год с лишним всё, что загадывал, вышло не так.

— Ты подавал ещё?

— Подавал. Больше не буду.

— Почему?

— Потому что второй раз мне объяснили нормально, — сказал Никитин. — Не «не годен», а — что именно у меня выйдет и на какой минуте. Я послушал и понял, что они правы.

— И?

— И всё.

Он затянулся.

— Ты не думай, что я тут сижу и утешаюсь. Работа как работа. Мне её дали, потому что больше некому, а не потому, что пожалели. У них тут инструкторов не хватает так же, как у вас лётчиков.

— Я не думаю.

— Думаешь, — сказал Никитин. — По лицу вижу. Ты весь вчерашний день, наверное, шёл сюда и придумывал, что мне сказать.

— Придумывал.

— Ну и не говори.

— Не буду.

Мы посидели.

— Ты тут один такой? — спросил я.

— Из лётчиков? Нас трое. Двое летают, я нет.

— И как они к тебе?

— Нормально. Зовут, когда надо объяснить. Объяснять я умею лучше, чем они.

— А курсанты?

— Курсанты сначала жалеют. Потом перестают, потому что я им спуску не даю. Через неделю уже не помнят.

— А ты?

— А я помню, — сказал Никитин. — Только это никому не мешает.

— Живёшь где?

— В землянке, вон в той. Третья от края.

— Один?

— С двумя. Один храпит, второй пишет.

— Что пишет?

— Не знаю. Не спрашиваю.

— Тебе писать можно?

— Пиши. Только я отвечаю плохо: рукой долго.

— Я и не жду ответов.

— Тогда пиши, — сказал Никитин.

— Расскажи, что у тебя, — сказал он.

Я рассказал коротко: должность, проверки, площадки, что летать мне по-прежнему не разрешено и что с июля прошлого года в воздухе не был ни разу.

Он выслушал и не пожалел.

— А как ты меня нашёл? — спросил он.

Я рассказал: февральский запрос, апрельский ответ, Лосева в сентябре, сборный пункт, второе учреждение, строка в книге и одиннадцать дней дороги.

Он выслушал до конца.

— Значит, по бумагам.

— По бумагам.

— Нет, — сказал Никитин. — По бумагам ты дошёл до забора. Дальше ты стоял и слушал, как я ору на курсанта.

— Дальше я стоял и слушал.

— Вот это ты у себя и запиши, — сказал он. — Раз у тебя такой лист.

Я записал в тот же вечер, и запись вышла короткая.

— Ты сюда за этим ехал? — спросил он. — Чтоб посмотреть, живой я или нет?

— За этим.

— Посмотрел.

— Посмотрел.

— Тогда я тебя спрошу по делу, — сказал Никитин. — У вас там наверху сейчас порядок пишут.

— Пишут.

— Мне сюда его кусками привозят. То одно, то другое, всё «рекомендуется».

— И?

— И в этих кусках нет условий, — сказал он. — Ни в одном. Написано: делай так. А при каком грунте, при какой видимости, при какой подготовке — нет. Я по ним учить не могу: я не знаю, где это кончается.

Я вынул из планшета отдельный лист.

— Смотри.

Он взял и стал читать — медленно, потому что читал по-настоящему.

На первой странице стояла строка Ерохина. Фамилия, число, место, где он это видел, и приписка его же рукой: за пределами этой площадки не проверял.

— Это что?

— Это то, что не влезло в графы.

— И это где-то есть?

— Сейчас он у меня, — сказал я. — В управлении лежит в папке, перед выездом выдают под расписку. Авторы могут снять себе копии. Это не форма и не приказ. Это лист.

— И его читают?

— Плохо читают. Но не выбрасывают.

Он перевернул страницу и прочитал ещё две записи.

— Тут внизу «не проверял», — сказал он. — И тут. И тут.

— Так и должно быть.

— Это лучше того, что мне возят.

— Это то же самое, — сказал я. — Только с условиями.

— По нему кто-нибудь уже сделал по-другому? — спросил Никитин.

— Один раз. В июле.

— И как?

— Один вылет. Из одного вылета ничего не следует.

— Из одного не следует, — согласился он. — А из двадцати?

— Из двадцати, может, и следует. У нас пока один.

— Мало.

— Мало.

Он дошёл до места, где стояла моя подпись, и остановился.

— А ты тут при чём?

— Я подписываю, что сохранено, не проверено и не правлено.

— И всё?

— И всё. Править чужое нам запрещено. Своим же порядком.

Никитин посмотрел на меня.

— Кто такое придумал?

Надо было ответить честно, и я ответил.

— Это предложил Ерохин. И предложил он это в лицо мне.

— Почему тебе?

— Потому что в ноябре прошлого года я вычеркнул чужую строку, — сказал я. — Из чужого донесения. Она была написана коряво и стояла не в своей графе. Я знал, что она верная, и вычеркнул.

Никитин не сказал ничего.

Ни «ты что», ни «бывает», ни «зачем ты мне это говоришь» он не сказал. Лист он держал и смотрел не на меня, а на страницу.

— Она про что была? — спросил он наконец.

— Про то, что ведомый теряет ведущего раньше, чем ведущий выходит из боя.

— Верная строка.

— Верная.

— Она бы у меня в июле лежала?

— Не знаю, — сказал я. — Может, лежала бы. Может, нет. Может, ты бы её не читал.

— Может, и не читал бы, — сказал Никитин.

— А сюда такой лист прислать можно? — спросил он.

— Пришлю копию.

— Копия мне не поможет. Мне надо, чтобы я мог в него писать.

— Тогда пиши мне. Я впишу с твоей фамилией и с местом.

— Это не то.

— Не то, — согласился я. — Другого пока нет.

— Ну, пока так, — сказал Никитин.

Лист он вернул мне.

— Ты мне это зачем сказал?

— Чтобы ты знал.

— Я теперь знаю, — сказал он. — Легче тебе?

— Нет.

— И правильно.

Некоторое время он молчал.

— Только ты одного не жди.

— Чего?

— Что я тебе скажу «ничего страшного». Я не знаю, страшное это или нет. Я в то время лежал и ничего про это не знал.

Потом встал, отряхнул колени и посмотрел на часы.

— У меня в одиннадцать вторая группа.

— Я посижу.

— Сиди.

Вторая группа была слабее первой: четверо ещё не поняли, зачем полоски, и один спросил, нельзя ли просто в воздухе.

— Можно, — сказал Никитин. — В воздухе тебе покажут два раза, а потом ты будешь показывать сам.

— А почему полоски, а не картинка? — спросил кто-то.

— Потому что картинка стоит, а полоска едет.

— А модели были бы лучше.

— Были бы, — согласился Никитин. — Моделей нет.

Один из четверых спросил, кто я такой.

— Проверяющий, — сказал Никитин.

— А что он проверяет?

— Нас с тобой.

— А если ему не понравится?

— Тогда он запишет, что не понравилось, и уедет. А мы останемся и будем дальше.

Курсант посмотрел на меня и, судя по лицу, не поверил ни одному слову.

Он разложил полоски.

— Твоя длинная. Не трогай.

— Есть.

— Что первое?

Курсант посмотрел на полоски и уже открыл рот, чтобы сказать «иду».

— Высоту первую, — сказал Никитин. — Потом всё остальное.

Курсант назвал высоту.

Полоски пошли.

Ратников пришёл сам — в декабре, через десять месяцев после того, как я подал запрос.