— Ирод, — прошипел Петруша, завидев Фридриха, который, наблюдая за танцем, весело смеялся анекдотам, которые рассказывали его приятели. — Жаль, не готовы мы сейчас с ним воевать, матушка.

— Он тоже с нами воевать не готов, — тихо проговорила Раннэиль. — А нам по весне на юг выдвигаться. Турки придут Очаков у нас обратно забирать. Они уже армию собирают, новую крепость в устье Дуная заложили, а французы инженеров да пушкарей поставляют.

— Прекратить сие вспомоществование мы никак не можем?

— Зачем? — альвийка лучезарно улыбнулась. — Пусть шлют. Лучшее-то себе оставляют, а туркам что поплоше… Пусть думают, что мы в неведении, не то таиться начнут.

Петруша хихикнул.

— Хитра ты, матушка… А что там братцы наши августейшие насчёт будущей помолвки говорят? Ладно, мама, знаю я, о чём вы там беседуете без конца, знаю. Сам слышал. Принцессок своих мне сватают. И поди ещё выбери, чтоб и аккорд был выгодный, и не совсем уж дура или уродина попалась.

— Немецких принцесс в Европе как блох на собаке, да толку с них… Если бы ты постарше был, можно было бы попробовать посвататься к Марии-Терезе Австрийской. По бумагам она тебе вроде племянницы, хоть и нет в вас общей крови. А Петруше — иноку Ионе — она двоюродная сестра… Да и не захотят Габсбурги свою наследницу-католичку за православного государя замуж отдавать. Другое дело — Бурбоны. Луи Пятнадцатый давно уже в приватной переписке намекает, что жалеет об отказе от помолвки с Лизой. Ныне пишет, что у него две дочки-близняшки подрастают, Мария и Анна: мол, для тебя и Павлуши готовые невесты.

— Что это вдруг на него нашло, мама? То французов от нас воротило из-за веры, то теперь сам король дочек за меня да братца сватать вздумал?.. Да и что России с того альянса? С англичанами да индейцами рубиться? Или чего там братец наш Луи захочет за сей брак?.. Ежели от турок отступится, то так и быть. А ежели нет, то пусть сам со своими девками нянчится.

Танец завершился. К столу, за которым сидели юный император и его мать, стали подходить царедворцы и иноземные вельможи — раскланяться. Раннэиль приветливо улыбалась и величественно кивала в ответ на поклоны и благостные заверения в самых лучших чувствах. Настоящие разговоры прошли вчера и продолжатся завтра.

— Пустовато в казне у брата нашего Луи, — продолжая любезно улыбаться, негромко сказала на альвенди Раннэиль. — Сначала аферист Лоу страну едва по миру не пустил, а затем англичане его торговый флот пощипали. Вот и ищет дурака, который бы за него повоевал, да на море. А у нас флот изрядный. Только ты совершенно прав, сынок: пока он османов снабжает, шиш ему, а не альянс. Ты погляди, каков: одной рукой письма ласковые пишет, другой — врагов наших кормит… Гессенцы приходили, своих принцесс предлагали. Ганноверские тоже. Их девок брать не станем, у них кровь больная… Ещё король Фридрих-Вильгельм и Лизанька слово замолвили за Софию Ангальтскую. Она королю шведскому родная племянница.

— Малявка ещё, — поморщился Петруша. — Седьмой год всего, и семейство нищее.

— Мы подождём, торопиться не станем. Вот подрастёшь ты, подрастут принцессы, и тогда станет видно, с кем альянсы строить да помолвки праздновать.

— Коли для отечества потребно будет, так и на дочке султана турецкого женюсь, мама. Только окрещу сперва. Лишь бы с того толк был…

Музыканты заиграли новую мелодию. Кто не устал, начали выстраиваться парами для нового танца. Отсиживаться рядом с мамой Петруша больше не мог: долг звал его пригласить на менуэт какую-нибудь знатную даму или девицу. Выбрал свою же голштинскую племянницу Екатерину, тихо скучавшую в самом дальнем углу стола рядом с матерью Анной Петровной. Хоть и не жаловала старшая дочь Петра Великого мачеху и её потомство, но царствующему братцу-императору отказать не посмела, отпустила дочь на танец… Гости веселились, но тем, от кого действительно в этом мире что-то зависело, было не до развлечений.

— Ты поступил отвратительно, Фриц.

— Что?.. Ах, у тебя такое нежное сердце, сестрица. Я же говорил: моя жена будет значить в Пруссии ещё менее, чем значит наша маменька.

— Но это не оправдывает твоего поступка. Ты ещё посмел им хвастать передо мною! Надеюсь, у тебя хватило ума никому более о том не разболтать?

— Разумеется. Мне сейчас только ссоры с Россией не хватало. Но ты только подумай — дражайшая супруга послала меня к чёрту! — Фридрих весело рассмеялся. — Она явно удалась в своего папеньку: чистая стихия, да и голова, кажется, не пустая. С ней будет непросто. Но я укажу ей её место, и пусть только попробует…

— Ты должен перед ней извиниться.

— Конечно, Минни. Я извинюсь, сошлюсь на усталость, на вино, на чёрта лысого, лишь бы соблюсти нейтралитет с нею.

— Скорее всего, сей нейтралитет будет вооружённым.

— Тем интереснее, сестрица. Противник она явно достойный. Однако я уже знаю, чем всё закончится…

12

Стрела была турецкая. Выпустили её наверняка из отменного дальнобойного составного лука — такие стоили немалых денег, которые могли себе позволить только богатые вельможи мусульманского мира.

Ранее князь Таннарил был бы готов поклясться, что подобный выстрел — с тысячи шагов! — вряд ли под силу человеку. Даже тёмные родственники — орки — и те не умели управляться с луком и стрелами так виртуозно, как Благословенный народ. Но здесь…

Стрелок промахнулся, иначе князь бы сейчас не анализировал ситуацию, а валялся на балконе мертвее мёртвого. Но этот промах случился лишь оттого, что Таннарилы всегда отличались отменным чутьём и скоростью реакции. В том мире младший сын Высшего из Высших не раз уходил от гибели подобным образом.

Тогда в него совершенно точно целились альвы.

А сейчас?

У князя поневоле зародились мысли о том, что не стоит недооценивать людей. Турки ведь не просто так делали луки, лишь немногим уступавшие альвийским. Мог среди них отыскаться великолепный стрелок? Вполне мог.

— Степана на вас нет… — процедил князь, выдрав стрелу из косяка балконной дверцы. Стреляли явно со стороны минарета — только оттуда можно было прицелиться без особых помех. И лучник наверняка уже скрылся. — Он бы сразу поймал, на горячем… Никола!

Молчаливый гайдук — серб, года два состоявший на службе у губернатора и люто ненавидевший османов — появился в комнате, словно дежурил за дверью. Он и правда дежурил, а зачастую даже спал у порога в комнату господина. С тех пор, как князь выкупил едва живого единоверца у османского аги, с которым вёл переговоры, серб готов был разорвать любого, кто посмел бы поднять руку на Таннарилов.

— Найдёшь того, кто выпустил эту стрелу? — по-русски спросил князь, передавая Николе орудие несостоявшегося убийства.

Гайдук внимательно осмотрел наконечник, оперение и древко.

— Найду, — лаконично ответил серб и спрятал стрелу под полой длинного кафтана.

— Бери денег столько, сколько надо, и ищи. Бог тебе в помощь.

Этот — найдёт. Лишь бы виновного потом живым привёл, а не придушил на месте. Был у Николы такой недостаток. Впрочем, после того, что тот натерпелся в плену у турок, и не такая беда могла с его головой приключиться.

Анарену это дело лучше не поручать. Он не поверит в саму возможность участия человека в подобном выстреле и станет искать только альва. Князю же нужна истина, какова бы та ни была.

Есть ли предатели среди собственного народа? И если есть, то какова их мотивация? Если это люди — то кто именно стоит за выстрелом? Иноземцы или… свои?

А может, прав Сулейман-бек, и это чересчур резво взялись за дело те, кто искал встречи с его батюшкой? Может, альвийский князь слишком близко подобрался к истинной причине их появления здесь? Или неведомый враг попросту желал смуты в Ширване? Ведь остроухий губернатор пользовался уважением и местных жителей, и старейшин, и пришлого христианского люда, однако большой воли никому не давал… Могли ли османы подсуетиться, устроить покушение? Могли. А ежели так, то это с большой вероятностью привет из Версаля.