Эпилог

В Малом кабинете Зимнего дворца царила тишина. Пётр Второй сидел за огромным столом своего отца, на котором лежала раскрытая сафьяновая тетрадь — те самые неотправленные письма матери, её дневник, прочитанный теперь до последней строчки.

Рядом стоял Захар Озеров, держа наготове свежеочиненные перья и императорскую печать. У дверей замерли заметно постаревший за последние пару лет Никита Кузнецов и брат Павел.

Царь медленно закрыл тетрадь матери. Взгляд его, ещё хранивший следы страшной душевной боли, уже был взглядом полновластного самодержца величайшей империи мира — жёстким, дальновидным, готовым к грядущим битвам.

Пётр краем глаза заглянул в зеркало. Кончики острых ушей, которые он обычно скрывал под гривой тёмных волос, сейчас были на виду: нынче в моде перевязывать шевелюру шнурком или коротко стричь и натягивать поверх пудреный парик с буклями. Но к парикам он испытывал непреодолимую неприязнь, тем более, к пудреным. А уши… Нынче в России уже тысячи детишек с такими же, от царских покоев до крестьянских изб и казачьих хат. Альвийский народ, несмотря на стремление глав Верных Домов сохранить чистоту крови, медленно, но верно начал растворяться в русском. И, что самое интересное, обоим народам сие пошло на пользу.

— Докладывай, Никита Степанович, — глухо произнёс Пётр. — Что в Европе?

Кузнецов шагнул к столу, раскрывая папку.

— Фридрих развернул армию на юг, государь. Пруссаки форсированным маршем идут в Силезию. Браун уже потерял три полка под Глацем; Мария-Терезия в панике шлёт депеши, умоляя нас о посредничестве и кредитах. Чарльз Стюарт подписал со шведами Бристольский трактат: торговля на Балтике отныне для шведов и для нас беспошлинна, Оркнейские острова переходят под шведский флаг на пятьдесят лет. Георг Ганноверский заперся в родовом замке и пишет жалобы в имперский сейм. На юге… ваш светлейший дядюшка Михайла Петрович сообщает: новый султан Мустафа двинул янычар в Египет, границы с Персией и нами Порта признала неприкосновенными.

Пётр поднялся из-за стола во весь свой исполинский рост.

Он подошёл к окну, за которым мерцали огни боевых фрегатов на кронштадтском рейде. Рука государя привычно легла на эфес отцовской шпаги. Всё той же, полтавской.

— Посредничество Вене дадим, — медленно, чеканя каждое слово, приказал царь. — Но Силезию оставим за Фридрихом. Пусть потсдамский Фриц с венской Терезой все перья друг дружке выщиплют. Кауницу передать: Россия готова гарантировать новые границы Австрии, но за уступку нам дунайских торговых прерогатив и признание нашего протектората над Молдавией.

Пётр повернулся к канцлеру.

— Наталье в Кёнигсберг — сто тысяч рублей серебром на обустройство восточнопрусских крепостей и два полка казаков в подкрепление. Восточная Пруссия отныне и вовеки — нейтральное королевство под нашим щитом. Ворюга Фриц туда и носа не посмеет сунуть.

Царь подошел к брату, положив тяжелую руку на плечо Павла.

— А нам с тобой, Павлушка, пора за дело браться. Батюшка с матушкой исполнили свой долг. Теперь наш черёд. Заводы на Урале поднять. Флот Черноморский достроить. Академию науками полнить. И беречь эту землю… пуще собственного глаза.

Пётр Второй повернулся к иконе Спаса, перекрестился размашистым, твердым крестом и добавил в тишину кабинета:

— Нам с тобою всё сие продолжать, брат. И бог знает, сколько всякого ещё на нашем пути случится.

— То-то и оно, — ответил Павел, вздохнув и закрыв книгу. — Учти: тебе вскоре на меня шептать начнут, а мне — на тебя. Я Катю предупредил, чтоб глупостей всяких не слушала, так она мне сказала: мол, пусть болтают, а я запомню и всё тебе перескажу — кто и что языком трепал… Я ж говорил: умная жена к порядку в доме…

— Ты меня знаешь — никогда труса не праздновал, — мрачно усмехнулся Пётр. — А Катьки твоей опасаюсь. Коли её обидеть, так она всё на своём пути снесёт… Ты выспроси — у неё в роду альвов не встречалось?.. Потому не обижай жену. Береги. Тогда и она тебя беречь станет.

Братья разом взглянули в окно — туда, где поздний солнечный луч высветил шпиль петропавловского собора, который только год как вызолотили. Яркая искорка сверкала на фигурке ангела на самом верху, понемногу алея вместе с закатом.

— Завтра линейный корабль на воду спускаем, — проговорил Пётр. — Закладывали с иным именем, однако сам знаешь — матушку бы почтить. Линкор «Пётр Великий» уже в строю. Пусть будет «Императрица Анна». Пусть ходят вместе по морю, чтоб в европах всяких половину батюшкиных да матушкиных недругов от злости разорвало! В Киль сходим, к сестрице Анне в гости.

— Продемонстрируем флаг? — Павел впервые после смерти матушки слабо улыбнулся.

— Именно. А коли намёка не поймут…

— Поймут. Не дураки же.

— Дай-то бог… А идём, Павлушка, в Академию, поглядим на машину, коей Ломоносов намерен из грозовых туч електричество извлекать. Чую, польза от того електричества будет! Не при нас, так при детях и внуках наших…