Гнидин смотрел в пол.

— Я вам зла не желаю, — закончил Лобанов. — Я вам объясняю.

Он вышел, завёл мотоцикл и уехал.

Минуты три в мастерской никто не разговаривал.

Потом Мишка выругался вполголоса, и все занялись работой.

Я стоял у верстака и думал не про Лобанова.

Я думал про то, что он ни разу за пять месяцев не был так убедителен, и что убедительность у него появилась ровно в тот момент, когда речь пошла про деньги, и что свояк его получил двести рублей.

К Лапину я пришёл в четверг вечером, домой.

Он жил на центральной, в конце улицы, и открыл мне сам, в тапках и с газетой.

Мы сидели на кухне и пили чай, и жена его ушла в комнату и закрыла дверь.

— Виктор Андреич. Вы сколько получили?

— Сто девяносто.

— А Дудник восемьдесят пять.

— Я знаю, сколько Дудник получил.

Он размешивал сахар.

— Ты пришёл спрашивать, почему я молчу?

— Нет.

— А зря. Я бы ответил. — Лапин отложил ложку. — Я молчу, потому что я на этой должности двадцать два года. Если я завтра встану и скажу, что положение о премировании от семьдесят шестого года — дрянь, меня выслушают, покивают и на этом всё кончится. Ты понимаешь, почему?

— Потому что вы один.

— Потому что мне нечем крыть.

Он подвинул мне сахарницу.

— Я это тебе в мае говорил и повторю: говорить надо тогда, когда есть чем крыть. Иначе тебя не услышат — тебя пожалеют.

— А чем крыть?

Лапин посмотрел на меня поверх чашки.

— Ты у меня спрашиваешь?

— У вас.

— Лыткин. — Он поставил чашку. — У тебя с шестого мая тетрадь. Потом Кольцова тебе журнал завизировала, с номером. Ты полгода писал, сколько горючего ушло, сколько намолотили, сколько простояли и почему.

— И что?

— И то, что ни у кого в этом хозяйстве такой бумаги нет. — Лапин говорил спокойно и негромко. — Ни у меня, ни у Тимофеева, ни у председателя. У них сводки. А у тебя — факт, помесячно, за подписью главного экономиста.

Он взял газету и стал её складывать.

— Только ты не спеши, — добавил он. — До февраля не спеши.

— А что в феврале?

— В феврале отчётное собрание.

Он проводил меня до крыльца и на крыльце ещё постоял.

— И вот ещё. — Лапин глядел на улицу. — Один не ходи. Одного съедят и не подавятся.

Он второй раз за неделю сказал мне то же самое, что мать.

Витьку я видел в тот же четверг, только днём.

Он остановил машину, вылез и подошёл сам, и был в таком настроении, что я не сразу связал его с ведомостью.

— Слышь, Лыткин. Четырнадцатого ноября.

— Что четырнадцатого?

— Расписываемся. — Он это выговорил и тут же засмущался. — Ну и… это. Приходи.

— Приду.

— Ты не обязан, — быстро сказал Витька.

— Приду, Вить.

Он кивнул и полез обратно в кабину, и уже оттуда, из окна:

— Ты слыхал, мне тридцать пять дали?

— Слыхал.

— Ну и хрен с ними, — сказал Витька и уехал.

И вот он был единственный человек в селе, которому в ту неделю было на это по-настоящему наплевать, и я на него за это даже позавидовал.

Тоньку я встретил в пятницу, первого октября, у колодца.

У того самого.

Колодец стоял на углу, у поворота к Тюриным, и я шёл мимо с работы, и она набирала воду.

Она стояла и крутила ворот, и вёдра были уже одно полное, и я подошёл и взялся за ручку.

— Дай.

— Сама.

— Тонь.

Она отпустила.

Я вытянул второе ведро, перелил, поставил.

Она стояла рядом, в пальто, накинутом поверх платья, — вечера уже были холодные, — и смотрела в сторону.

Мы виделись за всё лето раза четыре, и каждый раз издали.

— Ну как ты?

— Хорошо.

— Свадьба когда?

— Четырнадцатого ноября.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Она подняла вёдра и тут же поставила обратно, потому что я взялся за дужки.

— Донесу.

— Не надо.

— Тонь, тут двести метров.

— Не надо, я говорю.

Она сказала это резче, чем хотела, и сама на это поморщилась.

Мы постояли.

— Петь.

— Да.

— Я в марте рожаю.

Она сказала это, глядя на вёдра.

Я стоял и молчал, и молчал, по-моему, слишком долго.

— Витя знает, — добавила Тонька. — Он с августа знает. Он сразу и сказал: расписываемся.

— Хорошо.

— Ты чего «хорошо»?

— Я говорю — хорошо. Что сразу сказал.

Она подняла голову и посмотрела мне в лицо.

Глаза у неё были совершенно спокойные, и вот от этого стало хуже всего: я, дурак, притащил сюда готовое чувство вины, а вины никакой не требовалось.

— Петь. Я тебе одну вещь скажу.

— Скажи.

— Спасибо, что ты тогда не соврал.

Я не нашёлся.

— Ты мог соврать. Ты мог сказать: подумаю, посмотрим, давай подождём. Все так говорят. А ты сказал сразу.

— Тонь.

— Ты не думай, я тогда ревела три дня. — Она усмехнулась. — Мамке сказала, что палец прищемила.

Она взялась за вёдра.

— А теперь вот.

Я смотрел, как она идёт с вёдрами вверх по улице — не быстро, ставя ноги ровно, — и было ещё не видно ничего, и уже видно было всё, если знать.

В марте.

В той жизни он родился в декабре восемьдесят второго, и я восемь лет ходил мимо этого колодца, и он ходил рядом.

Этот родится в марте, и он будет.

Только он будет не мой.

Домой я в тот вечер шёл долго.

Дошёл до моста, постоял, потом дошёл до конторы и постоял у доски почёта, на которой я висел под стеклом четвёртую неделю.

Фотография уже выгорела с левого края.

За конторой, в правой половине двухквартирного дома, горело окно, и за окном ходила Зина, и я минуты две простоял, глядя на это окно, и не пошёл.

Потом развернулся и пошёл домой.

Мать не спала.

— Ел?

— Не хочу.

— Садись.

Я сел.

— Тебе шестьдесят два дали.

— Дали.

— Люди говорят, ты больше всех сделал.

— Дудник больше.

— Дудник на комбайне, а ты везде. — Она поставила передо мной тарелку. — Ешь.

Я стал есть.

— Мам.

— Что.

— А в семьдесят третьем, когда бате триста дали, — что тогда было?

Мать села напротив.

— Ничего не было. Год такой был. Урожай хороший, и председатель другой.

— А потом?

— А потом этот пришёл.

Она помолчала.

— Ты вот что, Петя. — Мать смотрела на клеёнку. — Ты, если пойдёшь, — иди не один.

Я поднял голову.

— Я не сказал, что пойду.

— Ну-ну, — сказала мать.

Глава 22

Ветеринар приехал в мастерскую двенадцатого октября, в обед, и с порога стал кричать.

Кричал он не на кого-то конкретно, а вообще, в пространство мастерской, и в крике его было столько привычки, что стало ясно: человек так разговаривает всегда.

— Где Сомов⁈ Мне Сомов нужен! Мне третий день Сомов нужен, а его нет!

Сомова не было.

— А кто есть⁈ Кто-нибудь тут есть⁈

— Есть, — отозвался я из-под комбайна.

— А ты кто?

Я вылез.

Передо мной стоял мужик лет пятидесяти пяти, невысокий, в брезентовом плаще поверх халата, который когда-то был белым. Лицо красное, обветренное, брови густые и седые, и весь он был в состоянии тихого бешенства, которое, как я потом выяснил, не покидало его никогда.

— Лыткин.

— Это который? — Он прищурился. — Который весы?

— Который весы.

— Хорошо. — Он схватил меня за рукав. — Поехали.

— Куда?

— На ферму. У меня водокачка встала. Вторые сутки.

Я вытер руки.

— А коровы?

— А коровы вторые сутки без воды. Ты понимаешь, что это такое?

Я понимал.

Корова выпивает шестьдесят литров в день. На вторые сутки без воды у неё падает надой вдвое и уже не поднимается до конца лактации. На третьи начинается то, о чём в приличном обществе не говорят.

— Пашка! Заводи.

Звали его Ефим Матвеевич, а называли все Матвеичем.

Он был ветеринарным врачом и работал на этой ферме с пятьдесят второго года — то есть дольше, чем существовало большинство того, что там стояло.