По дороге он говорил не переставая.

— Я в контору хожу третий день. Третий! Мне говорят: заявку пиши. Я написал. Мне говорят: Сомову отдай. Я отдал. Мне Сомов говорит: у меня наряда нет. Я говорю: у меня четыреста двадцать коров без воды. Он говорит: наряда нет.

— Матвеич.

— А?

— Вы бы Тимофееву сказали.

— Я говорил. — Матвеич махнул рукой. — Он мне: это не мой участок, ферма по животноводству идёт.

— А по животноводству кто?

— А по животноводству Сычёва. А у Сычёвой слесаря нет, потому что слесарь на ферме в штате не положен.

Он замолчал на секунду.

— Слесарь не положен, — повторил он с удовольствием. — А насос положен.

Водокачка стояла в двухстах метрах от коровников: кирпичная будка, скважина, погружной насос и электрощит.

Насос был не при чём.

Сгорел пускатель, и сгорел не сегодня, а, судя по нагару, недели три назад, и его всё это время включали напрямую, замыкая контакты отвёрткой, — я такое видел и знал, чем оно кончается. Кончилось оно тем, что подгорели силовые провода на входе, и в конце концов обломился алюминиевый в клеммнике.

Работы было на час.

Пускателя у меня, конечно, не было, но был старый, снятый весной с растворного узла, и я его возил в летучке с мая по причине, которую сам объяснить не мог.

Я его поставил, зачистил, обжал, протянул.

Насос пошёл в четвёртом часу.

Матвеич стоял рядом и смотрел, как из трубы в водонапорную ёмкость идёт вода.

— Час, — сказал он.

— Ну.

— Час, Лыткин. — Он повернулся ко мне. — Двое суток и час.

А потом он потащил меня по ферме.

Потащил не то чтобы силой, но и не спрашивая: пошли, покажу, тебе полезно.

Я в ту осень был на ферме второй раз в жизни. Первый — в мае, за молоком для матери, я тогда постоял у ворот и уехал.

Ферма у нас была из трёх коровников. Один шестьдесят первого года, два — семьдесят четвёртого. Плюс телятник, плюс родилка, плюс кормовой двор.

Мы начали с шестьдесят первого.

Внутри было темно, потому что из двадцати восьми ламп горело девять, и в этой темноте стояли в два ряда коровы на привязи, и по проходу шёл навозный транспортёр.

Транспортёр не работал.

— Давно?

— С августа. — Матвеич шёл впереди. — Скребки полетели, цепь растянулась. Заявка есть.

Навоз убирали лопатами.

Его убирали лопатами четыре женщины, в резиновых сапогах, откидывая на тачку, и тачку катали к воротам, и на всё это уходило по три с половиной часа два раза в день.

Одну из этих женщин я знал: она с моей матерью работала в одной смене.

— Здрасьте, тёть Люб.

— Здравствуй, Петя.

Она разогнулась, посмотрела на меня и снова взялась за лопату.

Дальше был потолок.

Потолок в этом коровнике протекал в семи местах, и в семи местах под ним стояли вёдра, тазы и обрезанная бочка. Потолочные балки в двух местах почернели и разбухли.

— Крыша.

— Крыша.

— Сычёва третий год просит.

— Просит третий. — Матвеич не обернулся. — А зима будет четвёртая.

Телятник я запомнил лучше всего.

Телятник был отдельным помещением, длинным и низким, с клетками вдоль стен, и в нём было холоднее, чем на улице, потому что на улице светило солнце, а тут стены были кирпичные в полкирпича.

Телята лежали.

Не все, но многие — лежали, а не стояли, и когда мы шли по проходу, поднялось голов пять из двадцати.

У троих текло из носа.

Матвеич останавливался у клеток, наклонялся, смотрел, щупал уши.

— Этот на той неделе.

— Что «на той неделе»?

— Падёт на той неделе.

Он выпрямился и пошёл дальше.

— Бронхопневмония, — бросил он через плечо. — Их тут семнадцать штук с ней. Я их лечу.

— И как?

— Никак. — Матвеич остановился. — Я их лечу, они выздоравливают, они три дня стоят вот в этом, и заболевают снова. Я им антибиотик колю, я его выпрашиваю в районе как милостыню, и я его колю в стену. Понимаешь? В стену.

Он показал на кирпич в полкирпича.

— Вот в эту.

За девять месяцев года на ферме пало сорок семь голов молодняка.

Из них двадцать девять — телята до трёх месяцев.

В отчётности из этих сорока семи падежом прошло девятнадцать, а двадцать восемь оформили вынужденным убоем, потому что вынужденный убой — это не падёж, это выбытие, и по нему сдаётся мясо, и в сводке оно выглядит совершенно иначе.

Мясо сдавалось.

Оно сдавалось на заготконтору четвёртой категорией, за копейки, и все документы были в порядке.

А на вечернюю дойку я вернулся сам.

Вернулся часам к шести, никому ничего не сказав, и встал у стены во втором коровнике, за столбом, где меня было не видно от входа.

Молокопровод им поставили в семьдесят девятом.

Он висел под потолком по всей длине — трубы, краны, стеклянные смотровые вставки, — и был совершенно чистый, потому что его ни разу не запускали. Вакуумного насоса нужной производительности не пришло, а без него система не идёт, и три года подряд в заявке стояла одна строка, и три года подряд её вычёркивали.

Аппаратов в вёдра было девять на две группы.

Остальное доили руками.

Мать доила руками.

Она сидела на низкой скамейке, боком, лбом упершись корове в бок, и руки у неё двигались в том ритме, который не сбивается, потому что если сбить — корова придержит молоко.

Шестнадцать коров.

Она доила шестнадцать коров два раза в день, каждый день, и делала это с шестьдесят четвёртого года.

Я стоял за столбом минут пять.

Потом она подняла подойник, перелила в бидон и увидела меня.

— Ты чего тут?

— Ничего. Проходил.

— Иди отсюда.

Она сказала это не зло. Она сказала это торопливо, и вытерла руки о фартук, и оглянулась — не смотрит ли кто, — и мне понадобилось секунды две, чтобы понять, чего именно она не хочет.

Она не хотела, чтобы я на это смотрел.

— Мам.

— Иди, Петя. Иди, мне ещё девять голов.

Я вышел.

Вечером дома она ничего про это не сказала, и я тоже, и мы поужинали и разошлись.

Руки у неё были в трещинах на всех пальцах, и я это видел с апреля, и с апреля не задал ни одного вопроса.

Сычёву мы встретили на кормовом дворе.

Тамара Ильинична Сычёва была женщина лет сорока восьми, крупная, в мужской фуфайке и в платке, повязанном по-рабочему, и она в этот момент стояла над силосной траншеей и материлась.

Материлась она негромко и разнообразно.

— Тамара Ильинична.

Она обернулась.

— О. Матвеич. Ты чего припёрся?

— Я воду сделал.

— Ты⁈

— Он. — Матвеич ткнул в меня пальцем. — Лыткин. Который весы.

Сычёва посмотрела на меня сверху вниз, хотя была ниже.

— Ну спасибо, — сказала она без всякой теплоты. — Хоть кто-то.

И тут они начали.

Началось из-за силоса.

Силос в траншее был заложен в августе и заложен, по словам Матвеича, безобразно: плохо утрамбован, плохо укрыт, и верхний слой на полметра пошёл плесенью.

— Ты мне этим коров кормить будешь? — Матвеич стоял над траншеей. — Ты мне вот этим⁈

— А чем я их кормить буду?

— Не этим!

— Ты мне скажи чем! — Сычёва развернулась. — У меня концентратов на зиму — сорок процентов от потребности. Сорок, Матвеич! Сена я взяла хорошего, спасибо мужикам. А соломы у меня двенадцать тысяч центнеров, и она пустая, в ней питательности как в опилках!

— А силос закладывал кто?

— А закладывал кто? — Сычёва подбоченилась. — Закладывал Лобанов силами бригады, за три дня, потому что ему надо было на зябь! Я ему говорила — трамбуй! Я ему в глаза говорила!

— Ты в семьдесят шестом тоже говорила.

— В семьдесят шестом ты у меня телят кокцидиозом уморил!

— Я⁈

— Ты!

— Это ты их в шестую клетку загнала!

Они ругались минут семь.

Ругались профессионально: с цифрами, с датами, с номерами клеток и с событиями семьдесят шестого, семьдесят девятого и восемьдесят первого годов. Я стоял в стороне и слушал, и понял из этого больше, чем из всего, что видел до сих пор.