Второй раз вышло сухо и обиженно, потому что я устал и потому что за девять месяцев привык, что мне отвечают не сразу.

Третий раз вышло так, как она советовала: числа, часть, ранение и один вопрос — прибыл ли человек с такими данными и когда.

Первые два я порвал. Третье запечатал и утром сдал.

Двадцатого меня принял Ратников.

Он работал теперь в другом месте и при другом освещении, но выглядел точно так же, как в феврале, и это меня почему-то успокоило.

— Садитесь. Принесли?

— Принёс.

Я положил на стол объяснение — полное, все три случая, с числами, с тем, что стояло до меня, и с тем, чего я установить не могу.

Он читал сорок минут.

Я эти сорок минут сидел и не шевелился, потому что шевелиться было неприлично, а выйти он не предложил.

Дочитав, он не сказал ни слова о содержании.

— Тут в двух местах у вас «по-моему», — сказал он. — Вычеркните.

— Это мои соображения.

— Мне не нужны ваши соображения. У меня по вам предмет — происхождение. Ваши соображения о собственном поступке к происхождению отношения не имеют и мешают читать.

Я вычеркнул сам, при нём, и он смотрел, как я вычёркиваю.

— Теперь так, — сказал Ратников. — Я поднимаю ранние материалы Веселова и всё, что к ним пришло следом. Сорок первый и сорок второй год.

— Зачем?

— Затем, что вы мне написали, откуда взялось то, что вы правили в сорок третьем. А мне надо понять, откуда взялось то, чем вы правили. Это другой источник.

Он встал и вынул из шкафа две пачки — старую и новую.

Старая была тоньше, темнее и завязана не так, как завязывают теперь: бечёвка была другая, и узел был другой.

Он положил их на стол — не одну на другую, а рядом — и подровнял края, чтобы было удобно смотреть в обе сразу.

— Кто вас в сорок первом учил? — спросил он вдруг.

— Никто.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказал я. — Когда учить некому.

— Вот это я и проверяю.

Он развязал старую пачку и не стал в неё смотреть при мне.

— Веселов жив? — спросил я.

— Не ваш вопрос.

— Не мой, — согласился я.

— Жив, — сказал Ратников через паузу. — И к делу это не относится.

— Это надолго? — спросил я.

— Надолго.

— Насколько?

— Пока не сойдётся, — сказал Ратников. — Или пока не станет ясно, что не сойдётся. Второе бывает чаще, и второе дольше.

— А если не сойдётся?

— Тогда я напишу, что не сошлось, и это тоже будет результат. Плохой для меня и хороший для вас.

Он посмотрел на меня и добавил:

— Или наоборот. Заранее не скажу.

Я встал.

— Товарищ майор. Один вопрос не по делу.

— Не по делу — не отвечаю.

— Это про запрос. Про три возвращённых листа.

— Это по делу, — сказал Ратников. — Только не по моему. Ответа нет. Я спрашивал в июне и в августе, оба раза без результата.

— Спасибо, что спрашивали.

— Я не для вас спрашивал, — сказал он. — Я не люблю, когда в перечне числится то, чего никто не видел.

— Мне сказали, у вас теперь лист, — сказал Ратников.

— Есть.

— Покажете?

Я показал.

Он посмотрел две страницы и вернул.

— Двадцать девять строк, и восемь из них вы считаете глупостями.

— Считаю.

— И оставили.

— Оставил.

— Вот это «по-моему» пусть там и остаётся, — сказал он. — Там оно на месте. У меня — нет.

— А если не найдёте? — спросил я.

— Найду.

— Что найдёте?

— Откуда, — сказал Ратников. — Откуда-нибудь оно взялось. Люди не выдумывают из воздуха: они читают, слушают, повторяют за кем-то, а потом забывают, за кем. Я найду того, за кем повторяли вы.

Я ничего не сказал.

— Или не найду, — прибавил он, укладывая бечёвку в ящик. — И вот тогда мне станет по-настоящему интересно.

Он проводил меня до двери.

— И не ходите ко мне спрашивать, как идёт. Я приду сам.

Я вышел.

На улице шёл дождь — мелкий, без ветра, ровный; такой в Польше в сентябре может идти час, а может до конца недели, и по нему в первые полчаса не отличить.

Двадцать шестого октября я выехал по служебному делу, и вернулся я только шестого ноября.

Одиннадцать дней — это много для служебной поездки и мало для того, что я в эти дни делал: две трети времени я ехал, ждал попутную или сидел в чужих приёмных, а работал, если считать по часам, дня три.

Всё это было законно и началось с частного следа Лосевой: четвертушка называла учебную часть, но служебный маршрут до неё мне выписали через тыловой сборный пункт.

Первым по этому маршруту стоял тыловой сборный пункт.

Он стоял в местечке, наполовину целом, и занимал длинный одноэтажный дом, к которому с торца пристроили сарай, а к сараю — навес. Под навесом сидели люди. Я насчитал одиннадцать и перестал считать, потому что подходили новые.

Под навесом сидели давно. Двое играли в шашки, вырезанные из чего-то мягкого, и доска у них была нарисована прямо на доске.

— Ты чего ждёшь?

— Ответа.

— Давно?

— С сентября.

— А я с августа.

— Значит, тебе раньше.

— Мне не раньше, — сказал тот. — Мне просто дольше.

Я сел с краю и просидел сорок минут. За сорок минут вызвали одного. Он вошёл и вышел через минуту, сел обратно на своё место, и никто его ни о чём не спросил: по лицу было видно.

Меня приняли не сразу и приняли правильно: сначала спросили, кто, потом — по какому делу, потом посмотрели предписание, потом посмотрели ещё раз.

— Вы не по себе, — сказал работник.

— Не по себе.

— По кому?

Я сказал.

— Родственник?

— Нет.

— Тогда на каком основании?

Я объяснил на каком: должность, задача, лётный состав, выбывший по ранению.

Работник послушал и подумал.

— Это тонко, — сказал он.

— Тонко.

— Но проходит. Знаете почему?

— Почему?

— Потому что вы у меня третий за месяц, кто пришёл с формулировкой, а не с «поймите меня по-человечески». — Он придвинул к себе бумагу. — По-человечески я понимаю всех и не могу помочь никому.

— У вас тут все с формулировками? — спросил я, кивнув на навес.

— У меня тут все с горем, — сказал работник. — Формулировка — это то, что от горя остаётся, когда человек три месяца походит.

Он ушёл и вернулся минут через сорок с одним листом.

— Вот. Читайте тут.

Лист он держал сам и не выпускал из рук, и я читал стоя, наклонившись, и читал ровно то, на что показывал его палец.

— Это выписка?

— Это то, что относится к вашему запросу. Остальное — не ваше.

— Я не прошу остального.

— Все не просят, — сказал он, — а потом читают вбок.

В том, что относилось к запросу, стояли три вещи: что человек с такими данными поступил такого-то числа, что находился до такого-то и что убыл переводом.

— Куда переводом?

Он подвинул палец на строку ниже.

Место было названо, и названо не полностью: две буквы и номер, которого я не понял.

— Что это?

— Это учреждение. Вам туда не надо.

— Почему?

— Потому что там его уже нет.

— А где есть?

— Не знаю, — сказал работник. — Я знаю только, что он оттуда тоже убыл. Мне это пришло обратной строкой, вот тут.

Он показал.

Там стояло, что перевод состоялся, и стояла дата, и стояло, что дальше — по заключению.

— Заключение чьё?

— Не моё, — сказал он. — И не ваше.

— Оно есть?

— Оно вынесено, — сказал работник. — А какое — тут не написано, и я вам его не покажу, потому что у меня его нет, а если бы было, я бы вам его всё равно не показал.

— Я и не прошу.

— Вы уже второй раз это говорите. — Он посмотрел на меня без злости. — Смотрите: здесь написано, что после заключения его перевели. Куда именно — здесь не написано. Вы лётчик, вам и разбираться дальше.

— Переводят по-разному.

— Вот и я говорю: по-разному.

— Можно переписать то, что вы показали?