— Перепишите. Только своими словами не пишите — пишите, как стоит.

Я переписал, как стояло, вместе с сокращением, которого не понял.

— Что это за буквы?

— Не знаю, — сказал работник. — У меня тут половина сокращений такие, что их знает один человек — тот, кто их писал. А он уже не тут.

Он записал мне на бумажку следующее название и подчеркнул его дважды.

— Дальше туда. Только не сегодня: сегодня туда не доедете.

— Вы вернётесь? — спросил работник, когда я уже уходил.

— Не знаю.

— Вернётесь — скажите, чем кончилось.

— Вам зачем?

— Мне незачем, — сказал он. — У меня тут за год ни разу ничем не кончилось. Ни хорошо, ни плохо. Просто уходят и не возвращаются, и я не знаю, нашли или бросили.

Ехал я к следующей записи двое суток, и обе ночи ночевал не там, где рассчитывал.

В первом кабинете мне сказали, что тот, кто мне нужен, был и убыл, и сказали это в дверях, не пуская внутрь.

В соседней комнате меня приняла женщина, которая всё время писала и ни разу не подняла головы.

— Карточку не дам.

— Мне не нужна карточка.

— Так все говорят. А стоят всё равно.

— Я не стою. Я спрашиваю: есть у вас запись или нет.

— Есть.

— Какая?

— Такая, которую я вам не покажу.

— Тогда скажите вслух то, что можете сказать вслух.

Она подняла голову в первый раз за десять минут.

— Он был. Он убыл. Больше ничего.

— Спасибо.

— Не за что, — сказала она и опять стала писать.

Нужная строка нашлась там же, в книге у третьего стола. Книгу мне не дали, но строку показали, придерживая страницу двумя пальцами.

В строке стояло: направлен на учебную точку. И дата.

Дата была августовская.

— Это последняя? — спросил я.

— Последняя, какая у меня есть.

— А после?

— А после у меня ничего нет и не будет: он не мой.

Переписывать мне дали местный карандаш, твёрдый, который рвал сырую бумагу. На середине он кончился — не сломался, а кончился, — и его заменили таким же. Строку я переписал целиком, слово за словом, вместе с сокращениями, которых не понимал.

На той же странице, кроме моей строки, стояло ещё четырнадцать. Я их не читал и всё-таки прочитал две, потому что глаз сам берёт соседнее.

— Далеко до точки?

— Полдня. Если попутная будет.

Попутной не было до вечера. Я сидел на крыльце, ел свой хлеб и смотрел, как через двор идёт дождь — не тот, что в сентябре, а октябрьский, тяжёлый, с ветром, от которого вода идёт не сверху, а вбок.

Шофёр, который меня всё-таки взял, вёз какие-то ящики и всю дорогу говорил про мост, который «вчера был».

— Вы кого ищете-то? — спросил он на середине.

— Человека.

— Живого?

— Не знаю.

Он помолчал, объезжая яму.

— Ищите, — сказал он. — Я брата второй год ищу. Уже привык искать.

— Нашли что-нибудь?

— Нашёл, что его в сорок втором видели. И всё. Теперь думаю: то ли дальше искать, то ли уже не надо.

Моста не было. Мы объехали за восемь километров и приехали в темноте.

Ночевал я в ту поездку где придётся: раз на полу в чужой канцелярии, раз в кузове под брезентом вместе с ящиками. В кузове спалось лучше.

На саму учебную площадку меня пустили только на четвёртый день.

Первый день меня не пустили: не было того, кто пускает. Второй день пустили не туда — в хозяйственную часть, где меня выслушали и отправили обратно. Третий день я потратил на то, чтобы найти человека, который скажет, где дежурный, и человек этот нашёлся к вечеру и сказал, что дежурный уехал.

Я эти три дня не злился. За одиннадцать месяцев я усвоил, что злиться на людей, которые делают своё дело в чужих порядках, — занятие для приезжих.

Расстояние было ни при чём: без дежурного никто не брал на себя решение пустить меня дальше.

Дежурный вернулся к обеду шестого.

— Вам кого?

— Мне нужно проверить одну запись, — сказал я и показал переписанную строку.

— Это не запись, это направление.

— Направление.

— И что вам от него?

— Прибыл ли человек и когда.

— Прибыл, — сказал дежурный, не глядя в бумаги. — У нас тут все прибыли, других нету.

— Мне нужна фамилия.

— Фамилий я вам с ходу не скажу. Идите, посмотрите в списке у писаря. Только писарь до четырёх.

— А что у вас тут вообще? — спросил я.

— Учим.

— Кого?

— Кого дадут.

— Летают?

— Летают. Мало и не все.

— А инструкторы откуда?

— Оттуда же, откуда все. Кто своё отлетал.

— В каком смысле отлетал?

— В разном, — сказал дежурный. — Вы у писаря спросите, он это любит. Только он до четырёх.

Было половина четвёртого.

Я пошёл не к писарю.

Я пошёл на площадку, потому что оттуда шёл шум и потому что мне за одиннадцать дней надоели комнаты.

Точка стояла на краю поля. Жили тут в двух бараках и трёх землянках, учебных машин было мало, а курсантов много, и это было видно по тому, как долго они стояли в очереди у одной кабины.

Площадка была небольшая, укатанная, с двумя машинами по краю — старыми, с облезшей краской, и обе стояли на колодках. Между ними на утоптанной земле был выложен из палок и кирпичей контур: не самолёт, а обозначение, по которому понятно только, где нос и где хвост.

Возле контура стояло человек восемь курсантов.

Они были молодые — не мои ровесники, а по-настоящему молодые, лет по девятнадцать. Стояли они так, как стоят люди, которым холодно и которым за сегодня уже всё объяснили дважды.

Перед ними, спиной ко мне, ходил инструктор.

Он ходил не быстро и говорил не громко, и голос у него был такой, каким разговаривают люди, повторяющие одно и то же в двадцатый раз и не собирающиеся из-за этого злиться.

— Ещё раз, — сказал он. — Ты идёшь. Ты его видишь. Что ты делаешь?

— Довожу.

— Дальше.

— Стреляю.

— Нет.

— Как нет?

— Между «довожу» и «стреляю» ты кое-что говоришь.

Курсант молчал.

— Высоту, — сказал инструктор. — Ты называешь высоту. Вслух. Сам себе.

— Зачем вслух?

— Затем, что про себя ты её не назовёшь. Про себя ты в этот момент занят. — Он подошёл к контуру. — Ты его видишь, ты сзади, ты доводишь. Он уходит вниз. Ты за ним. Он ниже, ты ниже, он ещё ниже, ты ещё. Ты весь в нём. Земли ты не видишь: тебе её видеть нечем, у тебя всё занято.

— Я почувствую.

— Не почувствуешь, — сказал инструктор. — Никто не чувствует. Все думают, что почувствуют.

Он вернулся на место.

— Ещё раз. С начала.

— Иду. Вижу. Довожу…

— Дальше.

— Высота.

— Какая?

— Ну… я же не знаю, какая.

— Правильно, не знаешь. Значит, посмотришь и скажешь. Не «низко», не «нормально». Цифру.

— А если некогда?

— Если некогда — значит, уже поздно, и стрелять тебе не надо. Надо выводить.

— А если он выше меня? — спросил кто-то.

— Тогда ты смотришь и в него, и в землю.

— Как в оба сразу?

— По очереди. Быстро.

— А если не успею?

— Значит, не стреляй.

— Так и не выстрелишь никогда.

— Выстрелишь, — сказал инструктор. — Один раз из трёх. Зато три раза сядешь.

— Нам в другом месте говорили: не отвлекайся.

— Правильно говорили.

— А вы говорите — отвлекайся.

— Я говорю: назови высоту. Это не «отвлекайся», это полсекунды.

— А если полсекунды не будет?

— Тогда у тебя и на прицел не было, — сказал инструктор. — Значит, ты уже промазал, только ещё не знаешь.

Он прошёл вдоль строя.

— Следующий. То же самое.

Второй сказал быстрее и на высоте споткнулся тоже. Третий не споткнулся, но сказал не в том месте. Четвёртый сказал правильно, и инструктор его не похвалил, а просто перешёл к пятому.

Я стоял у самого края площадки, шагах в сорока, и слушал.

Меня никто не гнал: я был капитан, я был чужой, и до меня никому не было дела, пока я не мешал.

Пятый сказал всё правильно и слишком быстро.

— Не тарахти. Ты сейчас не мне отвечаешь.