На дворе ноябрь, но снега уже выпало изрядно. И нынче мело так, словно ангелы на небесах свои перины трясут.

Служба на пограничной заставе не мёд, однако и здесь карьер исправный может случиться. Поручик Осип Михайлов за двадцать с лишком лет беспорочного служения вырос в чинах, шпагою и личным дворянством обзавёлся. Семейство в городке пребывает — жена да деток пятеро — а он службу несёт. Сего дня его черёд караул возглавлять, сборы собирать да бумаги путешествующих проверять. Благо, немецкую речь с письмом, как и русскую, давно освоил.

А где те путешествующие, в такую-то метель? Вот и грелся поручик вместе с солдатами в караулке у печки, следя, чтоб подчинённые не забывали в окошко постоянно глядеть. Какие его годы… Впрочем, даже в эту снежную круговерть какие-то полоумные решили пуститься в дорогу и заехать в пределы Российской империи. Придётся выбираться под снегопад с фонарём и парой солдат во всеоружии — ну, мало ли какие умалишённые попадутся.

Поручик Михайлов был изрядно удивлён, когда понял, что это не праздные путешествующие господа и не купчишки, а самые что ни на есть гвардейцы из Ингерманландского драгунского полка. Капитан подал предписание о встрече определённых персон, буде они пересекут границу.

— А коли через иной шлагбаум те персоны поедут? — спросил поручик.

— Там их тако же встретят и с почётом препроводят в Ригу, — последовал ответ.

Ожидание несколько затянулось, однако тягостным не сделалось: благо, драгуны привезли с собой винцо и закуску. С винишком поручик посоветовал погодить, а вот мясу, колбасе и хлебу с маслом воздали должное все без исключения. И его осторожность оказалась не напрасной: едва лишь забрезжил первый намёк на рассвет, где-то вдалеке послышался звон медного поддужного колокольца.

Поручик, кряхтя, накинул тёплый плащ с капюшоном, кликнул солдат и отправился встречать гостей. Те или не те, кого ожидают гвардейцы — бог весть, а дело своё исправлять надобно.

Карета на санных полозьях, остановившаяся у полосатого шлагбаума, выглядела бедно — на таких путешествовали либо полунищие немецкие дворяне, либо мелкие купцы, либо горожане среднего достатка. Усталый возница ёжился под плотным кожаным плащом: не иначе всю ночь ехал, умаялся. А из окошка кареты, не имевшего стекла и закрытого лишь плотной занавеской, высунулась миловидная женщина средних лет.

— Поручик Михайлов, пограничный караул Российской империи, — представился офицер по-немецки. — Кто таковы, куда направляетесь? Предъявите подорожную, госпожа.

— Графиня Рейнбек, — ответила женщина, высунув в окошко руку в перчатке, сжимавшую бумаги. — С дочерью, — добавила она, немного погодя.

Имя не просто показалось Михайлову знакомым: не далее, как вечером его упомянул капитан ингерманландцев. Осталось лишь прочесть бумаги и убедиться, что ошибки нет… И в самом деле, прусская подорожная выписана на имена графини Иоганны Рейнбек и её дочери Софии. Быстрый взгляд: багажа как такового у путешественниц нет. Возница, как и карета, явно не их, то ли почтовые, то ли даденые кем-то. Ибо дамочка не производила впечатления тех, у кого водятся деньги. Однако для их встречи высланы гвардейцы-драгуны: гости императора!

Осип Михайлов решил не ломать голову.

— Мне препоручено не брать с вас никакой пошлины, — благоприятным тоном сообщил он даме. — Кроме того, мадам, прошу проследовать в наше скромное обиталище. Пока буду оформлять необходимые бумаги, вы сможете обогреться и позавтракать. А далее вас сопроводят в Ригу, где подготовлена подобающая встреча.

— О, вы так любезны, господин офицер, — защебетала дама. — Фике, проснись, нам предлагают завтрак, очаг и сопровождение!..

Дама показалась ему любезной в обращении, но вертлявой и, на взгляд поручика, излишне кокетливой. А её дочка — девчонка лет четырнадцати — сонной и уставшей. Впрочем, при виде хлеба, кружки с вином и разогретой на огне колбасы девочка оживилась и принялась есть. Чинно, но быстро, словно у неё вот-вот заберут тарелку. Мамаша же, выслушав гвардейского капитана, просто растаяла и принялась трещать про невероятную щедрость его императорского величества и тому подобное.

Пока немки завтракали и болтали с офицером, Михайлов оформил бумаги. Но не успел вручить оные путешествующим, как снова донёсся перезвон колокольцев, на сей раз многочисленных. «Кого там ещё принесло? — подумал он, снова надевая плащ. — Ведь снега меньше не стало».

На сей раз это был целый поезд из карет на санных полозьях — штук пять, не менее. И поезд богатый: кругом позолота да завитушки. И — герб, который за всё время службы поручик видал считанные разы: золотые лилии на лазоревом поле. Никак французов принесло? Вроде бы это вторые лица, коих было предписано пропустить без пошлины и препроводить до Риги под почётным караулом драгун. Но порядок есть порядок: Михайлов окликнул приехавших: мол, кто таковы?

— Ея сиятельство герцогиня Мария де Вандом по личному приглашению императора и императрицы-матери, — последовал ответ.

«Они, — хмыкнул про себя поручик, проверяя поданные надменным слугой бумаги. — То-то будет радости капитану: обе здесь».

Надо ли говорить, что и немки, и француженка со свитой отправились в Ригу час спустя?

А поручика Осипа Михайлова не отпускало ощущение, будто нечто подобное он уже видал. Давно, лет двадцать назад, когда сам ещё в нижних чинах пребывал… Он успел со всем почтением выпроводить сей цыганский табор в дорогу, сдать караул сменщику, отхлебнуть винца и отправиться в поселение к супруге и детям, когда вспомнил такую же снежную круговерть конца 1724 года. Тогда пришлось встречать едущих в Россию альвов. И среди остроухих, коих своими глазами видел Осип, была та самая принцесса, кою затем Пётр Алексеевич под венец повёл. Императрица-мать… Её старшенькому, Петру Петровичу, аккурат осьмнадцать лет на днях исполнится. Второму царевичу — шестнадцать стукнуло… Уж не невест ли она сыночкам выписала?

Одну императрицу он уже встречал. Не исключено, что только что повидал и вторую. Но которую из двух? Бог весть.

2

Он проснулся от ощущения взгляда со стороны, доброго и нежного. Точно, матушка. Неслышно, как умеют только альвы, она подошла и присела на краешек кровати.

— С днём рождения, сынок, — тихо сказала она. — И с добрым утром.

— И тебе доброго утра, мама, — Петруша сонно потянулся и скинул покрывало.

— Снова не раздевшись лёг?

— Устал, не до того было. Едино лишь сапоги скинул. Помнишь, как батюшка наставлял: «Не разуфся с сапогами на постелю не ложица». Денщика звать не стал: ну его, он дурак.

— Прогони и возьми умного.

— Как найду такового, этого сразу прогоню, — Петруша одним движением сел на кровати, рядом с матушкой. — Спасибо за поздравление, мама.

— Сегодня будет тяжёлый день, сынок, — сказала Раннэиль. — Оттого и бужу ни свет ни заря. Нам всем повертеться придётся.

— Корона, мантия, скипетр с державой… — с весёлым негодованием проговорил сын-император. — Ладно, день сей потерплю… А тебе, небось, чуть не до сего утра добрые люди шептали — возьми да себе корону забери?

— Было такое. И где нынче те шептуны? — улыбнулась матушка.

По тесной спаленке пронёсся едва заметный сквозняк: кто-то приоткрыл дверь.

— Можно? — спросили сразу два голоса — юношеский и детский.

— Заходите, раз пришли, — Петруша сразу догадался, кто препожаловал.

Павлуша и Маша мигом юркнули в комнатку, плотно прикрывая дверь: в коридоре и впрямь холодно. Братец присел на краешек стула: обстановка неформальная, и «без чинов» — значит, без чинов, пока никто не видит. А сестрёнка по обыкновению забралась к брату Петруше на колени.

— С днём рождения, братец любимый! — чирикнула Маша, порывисто обнимая его.

— Задушишь ведь, егоза, — добродушно рассмеялся Петруша. — Откуда в такой пигалице столько силы? Не иначе, Мария Дмитриевна тебя с утра овсяным киселем потчует, а не свежими булками.