— И вовсе не киселем! — Маша гордо вздернула аккуратный носик, на котором при определенном освещении проступала та же тонкая, фарфоровая прозрачность, что выдавала в детях Раннэиль альвийскую кровь. — А вот подарок мой ты еще не видел. Мы с матушкой три недели шили, между прочим. Тайком! Когда ты на верфях пропадал!

Сестрёнка извлекла из складок широкого домашнего платья туго свёрнутый шёлковый шарф — тёмно-зёленый, расшитый по краям серебряной канителью. Узоры сплетались в затейливую вязь: русские двуглавые орлы перебивались тонкими, текучими побегами сказочного альвийского терновника. Работа ещё не вполне твердая, детская, кое-где стежок петлял, но сделана она была с таким истовым старанием, что у молодого государя потеплело на душе.

— Будет тебе шарф офицерский, гвардейский, — с важным видом пояснила царевна. — Чтобы под кирасу надевать, когда чин поручика получишь. Серебро не натрёт, я подкладку из лучшего лионского бархата подбила.

— Спасибо, сестрёнка, — совершенно искренне произнес старший брат, прижимая восьмилетнюю девчушку к груди и зарываясь носом в ее тёмные, пахнущие лавандовым мылом волосы. — Сегодня же на церемонию и надену. Пускай все завидуют.

Павлуша тем временем поднялся со стула. Царевич ростом уже почти догнал брата, но был тоньше в кости, задумчивее и держался со спокойной, чуть отстраненной грацией. Старики в один голос уверяли, что лицом Павел Петрович удался больше в романовскую породу, а конкретно — в дядюшку Фёдора Алексеевича. И нравом — в него же. Та же тяга к наукам и умение настоять на своём. Но и от матушки в облике многое унаследовал — тонкость черт и изящную альвийскую стать. На нём был простой тёмно-синий суконный кафтан со следами мела на обшлагах — верный знак того, что полночи он провел над чертежами или оптическими таблицами.

— Мой дар будет поскромнее, брат, — негромко проговорил Павел, доставая из кармана плоский футляр красного дерева, инкрустированный перламутром. — Мы с Михайлой Васильевичем третьего дня завершили юстировку. Трубка зрительная, карманная. Стёкла для нее отливали на Усть-Рудицкой фабрике по новому составу, с добавлением горного хрусталя из пермских рудников князя Маэдлина. Картинка выходит чистая, безо всякой радужной мути по краям. На три версты пушечный расчёт на бастионе различишь так, будто под носом стоят.

Пётр Петрович бережно принял футляр, щелкнул медным замочком. Латунная полированная труба легла в ладонь увесисто, холодно и надежно. Государь поднёс окуляр к глазу, навёл на узор кружевной занавески на дальнем окне и тихо присвистнул.

— Изрядная чёткость… Михайле Васильевичу объяви мою благодарность. Да кафтан новый от казны ему от меня пожалуй, а то ведь ходит в Академии, небось, опять в драном?

— В драном, — вздохнул Павел, и на его тонких губах мелькнула улыбка. — Книги покупает на всё жалование. Говорит, платье ветшает, а знание прибывает.

— Учёный, что с него взять, — улыбнулась Раннэиль, мягко оглаживая плечо старшего сына. Ее пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — коснулись его жестких темных волос. — Будет время и наградам, и кафтанам. А сейчас, государь мой сын, одеваться пора. Через три часа в Большой тронный зал прибудут Сенат, Синод, генералитет, вельможи и чужеземные послы. Адмирал Сенявин уже прислал гонца из Кронштадта: эскадра салютовать станет двадцатью одним залпом. Они ждут твоего выхода.

Петруша шумно выдохнул, опуская сестру на ковер. Взгляд его сразу посерьезнел, мальчишеская беспечность слетела, уступив место тяжеловатой, почти отцовской сосредоточенности.

— А невесты, мама? — вдруг спросил он, глядя прямо в глаза Раннэиль. — Слухи доходят, будто обе уже в пределах Ингерманландии.

— В пределах, — кивнула императрица-мать, и в ее бездонных, миндалевидных глазах цвета изумруда промелькнули озорные искры. — Едут. Француженка везет шелка, гобелены, шесть духовников и надменность Дома Бурбонов.

— Духовников не обижать, но от Бурбонши отстранить, — резко сказал Петруша, надевая красный гвардейский камзол из тонкого приборного сукна и застёгивая его на гладкие латунные пуговицы, чтобы затем облачиться поверх него в полный преображенский мундир. — Говорили, будто принцесса собирается православие принять?

— Такие сведения поступали, — мурлыкнула Раннэиль. — Но пока её не перекрестят, попов католических отстранить не получится… Ускорить сие, сынок?

— Скажи, чтоб в Синоде не тянули. Нечего здесь иезуитское гнездо разводить… Павлушка! Ты что, на церемонию в сём…пропитанном премудростями кафтане идти собрался?

— Нет, конечно, — тонко улыбнулся братец. — Я ещё всех удивлю.

— А немка твоя, Павлуша, — Раннэиль повернулась к младшему, — везёт амбиции нищей ветви Дома Асканиев, непростой характер, медный кувшин и сто двадцать франков в дорожном сундуке. И те, говорят, её маменька-голштинка уже почти истратила.

Павел слегка смутился, опустил глаза, но голос его прозвучал твердо.

— Лицо на портрете было умным, матушка. Я на красавиц без мыслей в голове при версальском дворе насмотрелся, покуда с посольством путешествовал. А нам с Михайлой Васильевичем дело делать надобно. Университет ставить, горные заводы описывать. Нужна жена, коя не станет зевать от скуки над книгами.

— Умная-то она умная, — задумчиво проронила альвийка, поднимаясь с постели в полный рост. Чёрное вдовье платье из дорогущего шёлка шелестело сухо и негромко. — Главное, чтоб ум сей однажды не вздумал каверзу какую родить. Но об этом мы поговорим позже. Одевайся, Петруша. Россия ждет своего императора.

— Ты вырос, Петруша. По-настоящему вырос, не токмо ввысь… И как же ты похож на батюшку…

— Не больно ли тебе было все годы, что ты учила меня, Мария Дмитриевна? Ведь знаю я, кого и чего ты лишилась.

— Спасибо твоей матушке, что мудра она: позволила мне любить тебя, будто родного сына.

Петруша просто встал перед ней на колени и поцеловал учительнице обе руки.

— Наставница — вторая мать, — сказал он. — Пусть так и будет впредь.

Парадный туалет Петра Второго напоминал священнодействие, замешанное на солдатской муштре. Петруша терпеть не мог париков, от которых нестерпимо чесалась голова, и потому его тёмная шевелюра была лишь аккуратно подвязана черной шелковой лентой на флотский манер. Тёмно-зелёный преображенский мундир с красными отворотами, сидел на его крепкой, уже вполне мужской фигуре как влитой. Дослужился от барабанщика до сержанта, на что указывал тонкий золотой позумент по краям кафтана и шляпы. А на шею вместо полотняного галстука повязал Машин шарф.

В коридорах Зимнего дворца гудел приглушенный тысячеголосый гул. Дворцовая стража — лейб-драгуны в кирасах, начищенных до слепящего блеска — стояли неподвижно, словно каменные изваяния. Половина из оных — альвы, которые вместо обычных шпаг носили в петлях портупей свои привычные тонкие мечи. Этот причудливый симбиоз двух народов, за двадцать лет ставший для Петербурга привычным делом, до сих пор повергал в священный трепет заезжих европейцев.

У закрытых дверей государя встретил граф Андрей Иванович Остерман. Старый дипломат и интриган, переживший уже три опалы, по-прежнему страдал подагрой, но глаза его под кустистыми бровями сверкали живо и цепко. Хоть и был отослан ранее в деревню, но жить без политики физически не мог. Посему этот непотопляемый персонаж ныне пребывал в ранге вице-канцлера. Вернули, когда потребовались его связи в Европе. И, покуда канцлер, граф Кузнецов, степенно беседовал с послами, Остерман занимался приготовлениями к торжеству.

— Ваше императорское величество, — поклонился он, опираясь на массивную трость. — Всё готово. Текст манифеста одобрен Синодом. Архиепископ Амвросий и архимандрит Иона уже в полном облачении, готовы благословить ваше царствование. Сенаторы дрожат от нетерпения, а господа послы — от холода и страха.

— Француз сильно нос задирает? — на ходу бросил Пётр, поправляя эфес отцовской шпаги. Той самой, что была у батюшки при Полтавской баталии. Матушка вручила ему сию семейную реликвию, когда сына в сержанты произвели. С тех пор Пётр Петрович с этой шпагой не расставался.