Вопросов и не было. Один спросил про топливо и получил ответ в два слова.

Мельник шёл вторым во второй паре. Это я узнал из того, что говорили вслух, и записывать не стал: состав записывать мне было не положено.

Сначала ведущим назначили одного.

В половине десятого его сменили.

На прогреве у него нашли то, что не успевали сделать. Командир сразу назвал другого: выбрал того, кто в этот час был на ногах и в машине.

Тот, кого сняли, стоял рядом и слушал, как назначают другого. Он не сказал ни слова, на командира не посмотрел и всё время смотрел на машину.

— Успеешь? — спросил его командир на ходу.

— К следующему успею.

— К следующему и пойдёшь.

— Ты, — сказал он другому. — Ведёшь.

— Есть.

— Порядок знаешь?

— Знаю.

— Скажи.

Новый ведущий сказал.

Он сказал другими словами, короче. Место здесь добавили сами; время уже стояло в строке до него. Чьих имён там не назвали, он не спрашивал.

— Не докладываю, что потерял. Докладываю, что не нашёл, где искал и сколько искал.

— Дальше.

— Принимает нижняя пара. Если нижняя сама потеряет — следующая, и так до последней.

— Всё.

Новый ведущий был не молодой и не старый — из тех, кого не замечаешь, пока не понадобится. Он выслушал, сказал «есть» и пошёл к машине, и по дороге дважды остановился: один раз сказал что-то своему ведомому, второй — Мельнику.

Что он сказал Мельнику, я не слышал.

Я стоял в двадцати шагах и молчал.

Мне очень хотелось подойти.

Мне хотелось подойти и спросить, удержится ли это «сколько искал» в забитом эфире. Вопрос был настоящим: на трёх разборах время восстанавливали уже после посадки, и десяти секунд мне бы хватило.

Я не подошёл.

Не из благородства. Подойди я — приезжий капитан за пять минут до вылета добавил бы человеку, которого только что назначили, одиннадцатую вещь.

Он бы её запомнил. И, может быть, вспомнил бы её вместо чего-нибудь другого.

— Мельник где? — спросил я у дежурного перед вылетом.

— В машине сидит с полдевятого.

— Зачем так рано?

— А он всегда рано. Сидит и молчит. Мы уже привыкли.

Взлетали не подряд: между третьей и четвёртой прошло больше, чем надо, и на старте из-за этого кто-то ругался.

Ушли они в девять пятьдесят. Последняя уходила в чужой пыли: пыли в апреле уже хватало.

Связь в тот день была не связь, а очередь.

Я это услышал сразу, как только вошёл в землянку: в приёмнике не было пауз. Там всё время кто-то говорил, и говорили не наши, и не про нас, и не друг другу.

— Всегда так? — спросил я.

— Со вчера, — сказал радист. — Тут теперь тесно.

В январе я называл связь плохой. Теперь она стала чужой: наши слова стояли в ней редко, как свои в толпе.

Командир стоял, как все они стоят, и слушал сквозь чужое.

Первые двадцать минут я стоял и считал, сколько раз чужое проходит между двумя нашими. Досчитал до одиннадцати и бросил: смысла в этом счёте не было, а стоять без счёта было хуже.

Своих было слышно кусками, и куски эти приходили не подряд: между двумя нашими словами успевало пройти четыре чужих.

— … идём…

— … правее, правее…

— Сколько им до района? — спросил я.

— Уже там.

— Откуда знаете?

— По времени, — сказал командир. — Больше неоткуда.

Потом надолго ушло совсем.

Радист крутил и не находил, и в какой-то момент нашёл, и вместе с нашим пришло чужое, и они пошли вместе, друг через друга.

И вот в этом сквозь чужое прошло:

— Не нашёл. Ищу правее и ниже. Полторы минуты.

Голос был Мельника.

— Что он сказал? — переспросил радист.

— «Не нашёл. Ищу правее и ниже. Полторы минуты».

— Я слышал «полторы», а начала не слышал.

— Начало было, — сказал командир. — Я слышал.

— И я, — сказал я.

Писарь записал, что слышали трое, и записал, кто именно.

Командир посмотрел на часы.

Потом посмотрел на них ещё раз и посмотрел на писаря, который вёл журнал.

— Записал?

— Записал.

— Время какое поставил?

Писарь назвал.

Командир помолчал.

— Рано, — сказал он.

— Что рано? — спросил я.

— Рано доложил. По отметке ему ещё не время. Он должен был не раньше чем через две.

— Он не по отметке доложил, — сказал я. — Он доложил, когда не нашёл.

— Это я понимаю, — сказал командир. — Я про то, что в журнале это будет выглядеть как преждевременный доклад. И спросят с него.

Писарь поднял голову.

— Товарищ командир, я могу поставить время по отметке. Разница полторы минуты. Никто и не заметит.

В землянке в эту секунду было четыре человека. Никто сразу не ответил.

Сначала я готов был согласиться; потом дошло, к чему ведёт предложение. Полторы минуты. Одна цифра. Человеку не будет неприятностей.

— Исправлять нельзя, — сказал я.

Писарь посмотрел на командира.

— Не исправляй, — сказал командир.

— Есть.

— Поставь как было и подчеркни, — сказал командир. — Чтоб потом не спутали и чтоб никто не решил, что это описка.

Писарь подчеркнул.

Я замолчал. Моя роль кончилась на возражении. За журнал, писаря и людей отвечал местный командир; решение он принял вслух, при всех. Ни карандаш, ни журнал ко мне не перешли.

— А записать, что доклад признан преждевременным, надо?

— Не надо, — сказал командир. — Это не факт, это чьё-то мнение. Запиши, что доклад поступил в такое-то время, и всё.

— А мнение?

— Мнение пусть пишет тот, у кого оно есть, и своей рукой, — сказал командир.

Командир хмыкнул.

— Вы и меня заставите записать.

— Если захотите — запишу вашими словами и дам подписать.

— Не захочу, — сказал командир.

— Товарищ капитан, — сказал командир негромко, — вы понимаете, что если у него сейчас выйдет плохо, то эти полторы минуты ему и предъявят?

— Понимаю.

— А если выйдет хорошо?

— Тогда те же полторы минуты будут доказательством, — сказал я. — И вот поэтому их и нельзя трогать сейчас. Сейчас мы не знаем, чем кончится. Через час узнаем, и тогда это будет уже не поправка, а подгонка под исход.

— Мудрёно, — сказал командир.

— Просто, — сказал я. — Пока не знаем — не трогаем.

Он не стал спорить.

— Он у вас всегда так докладывает? — спросил я через минуту.

— Всегда.

— И вам это удобно?

— Мне это неудобно, — сказал командир. — Мне удобно, когда докладывают по отметке: тогда я знаю, когда слушать. А этот докладывает, когда у него.

— И что вы делаете?

— Слушаю всё время, — сказал он. — Второй месяц. Похудел.

— А по отметке было бы спокойнее?

— По отметке было бы спокойнее, — сказал командир. — И один раз в феврале было бы поздно.

Он вообще не был расположен спорить: у него в воздухе была группа, которую вёл человек, назначенный сорок минут назад.

Дальше не пришло ничего восемь минут.

Восемь минут — это очень много, если стоять и слушать, и очень мало, если считать, сколько за это время может произойти.

В приёмнике опять пошло чужое, и чужого было много.

Радист держал руку на настройке и не убирал.

Писарь сидел над журналом, и в журнале у него стояло подчёркнутое время.

Группа была в воздухе.

Восемь минут кончились.

Пришло не то, чего ждали.

— … ведущий не отвечает…

Голос был чужой — то есть не Мельника, а кого-то из группы, и кого именно, я не разобрал.

Командир подошёл к приёмнику вплотную.

— Повторите.

Никто ничего не повторил: там наверху нас не слышали или слышали не они.

Через минуту прошло ещё раз, другим голосом:

— Ведущий не отвечает. Идёт, но не отвечает.

Писарь записал и это.

— А если он не отвечает потому, что связь? — сказал кто-то от двери.

— Тогда он всё равно не отвечает, — сказал командир. — Мне отсюда разницы не видно, и им там, наверху, тоже.