— И ушло?

— Ушло, — сказал я. — Это всё, чего я добился.

— Подписанный рабочий лист у вас с собой? — спросил старший инспектор.

— С собой.

— Отдавать будете?

— Нет.

— Правильно. Пусть остаётся за автором и лежит у вас.

Костин смотрел в стол. Он не был ни удивлён, ни доволен; он просто ждал, когда его отпустят, потому что своё он уже принёс.

— Идите, — сказал ему старший инспектор. — Копию оставьте.

— Она у меня одна.

— Останется у меня. Расписку хотите?

— Не хочу.

— Верну, когда станет не нужна.

— Не надо возвращать, — сказал Костин. — Мне она была нужна, чтобы прочитать низ. Я прочитал.

Он вышел, и дверь за ним прикрыли снаружи, потому что она сама не держалась.

Старший инспектор придвинул лист к себе, повернул его углом, посмотрел на нижние строчки ещё раз.

— Это одно, — сказал он.

— Что — одно?

— Одно место, где вы укоротили. — Он поднял глаза. — Я вас четвёртого января спросил, когда вы последний раз летали, и вы ответили. Я вас тогда ни о чём другом не спрашивал.

— Помню.

— Теперь спрашиваю. Полностью. Всё, что вы правили, сокращали и убирали, — на бумаге, с числами и с тем, что стояло до вас.

— Там не только это, — сказал я.

— Я догадался, — сказал он. — Поэтому и говорю: полностью.

— Сколько у меня времени?

— Мало.

Он взял копию, свернул её и убрал не в планшет, а во внутренний карман шинели, — так убирают то, что не собираются никому передавать через третьи руки.

— И вот что, Соколов. Вывод у Сазонова вы срезали правильно. Мерой вы пользоваться умеете.

— Умею.

— Значит, приложите её к себе. Она у вас та же самая.

— А если по ней выйдет плохо?

— Значит, выйдет плохо. Другой меры я вам не дам.

Он застегнул шинель снизу вверх, через одну петлю. Это я у него уже видел — в комнате с сырыми дровами, четвёртого числа.

— Сазонову скажите, чтоб не бросал, — прибавил он в дверях. — Знаменатель у него когда-нибудь будет.

— Скажу.

Он вышел во двор, и я вышел следом.

На дворе опять текло. К вечеру должно было схватиться.

К двадцать шестому полк уже перебазировался. Машины пришли по воздуху, я — на попутной; приехал на сутки позже лётного эшелона, когда землянки уже топились, а на новом месте уже знали, где мягко.

Стояли теперь под Белой Церковью, в стороне от дорог, на поле, у которого не было названия ни у кого, кроме тех, кто на нём сидел. Оно было ровнее прежнего и хуже прежнего: ровнее — потому что его выбирали, хуже — потому что открыто и с одной стороны в мгле.

Землянки заняли чужие — вырытые до нас и брошенные, — и первые сутки выгребали из них воду и чинили накат. К вечеру топили уже все, и по всему полю над снегом стояли низкие дымы, которые не поднимались, а расползались.

— Тут до нас кто стоял? — спросил кто-то.

— Никто.

— А ямы чьи?

— Ямы ничьи. Ямы тут были всегда.

— Так не бывает.

— Тут бывает.

Костина я нашёл утром двадцать шестого, у машины, которую он с людьми ставил на стоянку.

— А та? — спросил я.

— Какая?

— Восьмого которая.

— Та осталась.

— Где?

— На старой площадке, — сказал Костин. — С места поломки её перетащили к краю. Сюда увезут, когда будет чем. Мне сказали: не твоя забота. Я записал, что не моя.

— А взамен дадут?

— Дадут. Когда-нибудь. — Он посмотрел на пустое место в ряду, где по счёту должна была стоять машина, и больше туда не смотрел.

Мгла держалась третий день. Она не была туманом и не была облаком; она стояла над снегом слоем, съедала горизонт и оставляла солнце — низкое, белое, без краёв.

— Красиво, — сказал кто-то у капониров.

— Красиво, — сказал Костин. — Летать в этом.

— А что в ней такого? — спросил кто-то из молодых.

— В ней ничего не видно. Больше в ней ничего и нет.

Позже утром ко мне подошёл Рябов и спросил, много ли я записал за неделю. Я сказал: мало. Он сказал: и я мало, — и ушёл.

Перед обедом он позвал меня к своей машине. Не позвал — посмотрел так, что я подошёл сам.

— Товарищ капитан. Вы про строку тогда сказали, что в ней нет условий.

— Сказал.

— Я себе одно написал.

Он вынул из планшета лист. Лист был обыкновенный, разлинованный не по-книжному, а от руки, и написано на нём было крупно, чтобы читалось при коптилке.

Я прочитал.

'На этой площадке, при мгле и низком солнце, ведомый может потерять ведущего раньше, чем ведущий выходит из боя.

До следующего перебазирования и только здесь: перед вылетом назначать, кто принимает группу при потере зрительного контакта.

Записал ст. лейтенант Рябов А. Я., 26 января 1944 г.'

— Ну как? — спросил он.

Я перечитал ещё раз, медленно, и сначала не нашёл, что сказать, — потому что говорить было нечего.

— Тут есть автор, — сказал я.

— Есть.

— И срок.

— «До следующего перебазирования».

— И предел.

— «Только здесь». — Он забрал лист обратно. — Я не для вас писал.

— Я знаю.

— Я для себя писал. Чтобы завтра кто-нибудь не начал этим махать над другим полем.

— Когда заметили?

— Позавчера. Ходили парой. Я его на развороте потерял, а он меня видел ещё секунд десять. Потом и он потерял.

— И что?

— И ничего. Разошлись, потом сошлись. — Он посмотрел на поле. — А если бы не сошлись?

Мы пошли к землянке командира вдвоём, и по дороге Рябов молчал так, как молчат перед тем, как что-то попросить и не попросить.

Командир прочитал стоя, потом сел и прочитал ещё раз.

— Кто назначает?

— Я. Перед вылетом. Голосом и в листе.

— А если назначенного собьют?

— Тогда следующий. Их надо называть двоих.

— Это ты сейчас придумал?

— Сейчас, — сказал Рябов. — Пишите двоих.

— А назначишь такого, которого не слушают?

— Тогда его и без назначения не послушают. Назначение тут ни при чём.

— А если он не примет?

— Примет. Он вслух скажет, что принимает, при всех, до вылета. После этого не принять — стыдно.

— На стыде далеко не уедешь.

— На стыде один вылет и держится, — сказал Рябов.

Командир посмотрел на меня.

— А вы что скажете?

— Я смотрю, — сказал я.

— Вы инспектор.

— Я наблюдаю и докладываю. Приказывать вам я не могу и не буду.

— Удобно устроились.

— Неудобно, — сказал я. — Но так написано.

Он не стал спорить. Он взял карандаш и на левом поле листа написал, что проверку разрешает — пока полк стоит на этой площадке.

— Пробуйте, — сказал он Рябову. — Пока стоим здесь.

Рябов вышел первым. Командир задержал меня в дверях.

— Товарищ капитан. Если из этого выйдет плохо, отвечать буду я.

— Знаю.

— Вот и запишите, что знаете.

— Запишу, — сказал я. И записал в тот же вечер, теми же словами.

Двадцать седьмого мгла села ещё ниже, и не летали до трёх, а после трёх летали в одну сторону и сразу возвращались.

В землянке чинили, штопали, спали и говорили.

— Расскажи про старшину.

— Я вчера рассказывал.

— Вчера ты не досказал.

— Вчера вы уснули.

— Мы уснули на середине. Досказывай с середины.

Он досказал с середины, и вышло смешнее, чем если бы с начала: начала уже никто не помнил, и каждый достроил себе своё.

Вечером в землянке говорили, что на юге началось.

— Кто сказал?

— Никто не сказал. По задачам видно.

— По каким задачам?

— По тем, которых вчера не было.

Больше об этом не говорили, потому что говорить было нечего: то, что началось, было далеко и не про нас, а к утру могло оказаться и про нас.

Двадцать восьмого поставили задачу с рассветом.

Ставили коротко: район, время, высота нижняя и верхняя. Отдельно — что делать, если участок закроет.

— Закроет — домой. Дырку не искать. Повторите.