Повторили.

— Ещё раз.

Повторили ещё раз.

Рябов назвал двоих. Он назвал их вслух, при всех, перед строем у машин, и потом ещё раз, когда садились: кто принимает группу первым, кто вторым.

— Понял?

— Понял.

— Скажи вслух.

— Принимаю группу при потере контакта.

— А ты?

— После него.

Взлетали в половине девятого.

В землянку к приёмнику я не пошёл. Прошлый раз мне там ясно объяснили, что я лишний, и объяснили правильно.

Я остался на старте.

На старте было хуже, чем в землянке: в землянке хоть что-то слышно, а здесь только смотри. Но смотреть я умел лучше, чем слушать, и решил, что это не самообман.

Стартовый наряд работал: подтащили колодки, кто-то тянул шланг и матерился, потому что шланг за ночь стал деревянным. Дежурный по старту стоял с флажками и смотрел вверх, хотя смотреть было некуда.

Мгла сожрала их на второй минуте. Сначала пропали машины. Потом пропал звук.

Стало тихо, как бывает только на аэродроме, с которого только что ушли.

Дежурный написал мелом время взлёта на фанерке и стёр рукавом то, что стояло там со вчера.

— Как думаете, найдут? — спросил кто-то из наряда.

— Что найдут?

— Ну… участок.

— Найдут. Не найдут — вернутся.

— А если не вернутся?

— Тогда и поговорим.

— Долго им? — спросил я.

— По времени — сорок минут.

— А по погоде?

— А по погоде как выйдет.

Из землянки выскочил радист без шинели, добежал до дежурного, что-то сказал и убежал обратно.

— Что?

— Часть группы потеряла контакт, — сказал дежурный.

— Кто ведёт?

— Не знаю.

Я пошёл к землянке и на полдороге остановился, потому что идти было незачем: там уже всё решалось без меня, и я знал ровно то, что мне скажут.

Постоял. Вернулся на старт.

Прошло минут пятнадцать. Шланг наконец отогрели, и тот, кто его отогревал, сел на ящик и сидел, не выпуская его из рук, будто шланг мог опять замёрзнуть от обиды.

— Вы бы в землянку шли, товарищ капитан, — сказал дежурный. — Тут стоять нечего.

— Тут и там нечего.

— Это верно, — согласился он и больше не предлагал.

Потом вышел командир — вышел сам, не послал никого — и остановился рядом.

— Приняли, — сказал он.

— Кто?

— Первый из названных. Голосом. Он сказал: «Принимаю», и они пошли за ним.

— Задача?

— Пока идут.

Он не ушёл. Он стоял со мной на старте, и это было единственное, что он мог сейчас делать.

Услышал я их раньше, чем увидел, и по звуку понял только, что идут они не одной кучей.

Они выходили из мглы по очереди, как из двери. Одна машина села чисто. Другую повело на пробеге. Ещё одна прошла над стартом высоко, дежурный поднял флажок и держал его, пока она не встала на круг и не зашла заново. Пока она кружила, из мглы вышли остальные — без строя, каждая сама.

Замыкающая шла низко и с недолётом. Села.

Кто-то из наряда побежал считать, не дожидаясь команды, и его не остановили.

Считали на земле. Все были.

Задачу выполнили не всю: до дальней границы участка не дошли, потому что во мгле потеряли не только друг друга, но и дальний ориентир, а на догадке туда никто не полез.

— Половину сделали, — сказал Рябов, вылезая. — Вторую половину я не полез делать.

— Правильно, — сказал командир.

— А если бы полезли?

— Если бы полезли, докладывал бы вам не я, — сказал Рябов. — Или не сегодня.

Командир на это ничего не ответил.

Никто не радовался. Кто-то сел прямо на снег, кто-то закурил у машины, чего делать было нельзя, и ему сказали, и он отошёл на три шага и закурил там.

Разбирали в землянке, когда стемнело.

Народу набилось столько, что сидели на нарах и на полу, а тот, кто говорил, стоял у стола и держался за него рукой.

Разбор был короткий и весь про одно: в какую минуту потеряли контакт, кто и что сказал, как приняли и что делали дальше. Тот, кто принял группу, рассказывал не гладко, дважды сбился и один раз честно сказал, что не помнит, ответил ли ему второй.

— Не помнишь — так и запиши, — сказал Рябов.

— А если спросят?

— Скажешь: не помню. Врать станешь — тебя поймают на третьем вопросе.

— А почему на третьем?

— Потому что на первых двух ты ещё помнишь, что наврал.

Засмеялись — коротко, и сразу перестали, потому что смешно было только наполовину.

— Дальше. Ты когда сказал «принимаю»?

— Как понял, что его нет.

— А понял когда?

— Когда во второй раз не увидел на месте.

— Не в первый?

— В первый я подумал, что это я не туда смотрю.

— Вот это и запиши, — сказал Рябов. — Про первый раз. Это самое важное, что ты сегодня сказал.

Молодой, который тринадцатого первым назвал минуту потери ведущего, сидел у печки и за весь разбор не сказал ни слова. Его сегодня не назначали, и он не спросил почему. Я тоже не спросил.

— Второй из названных нужен был?

— Не понадобился.

— И хорошо.

— Хорошо, — сказал Рябов. — Называть всё равно буду обоих.

Потом достали лист.

Рябов положил его на стол и придвинул ко мне.

— Пишите.

— Что?

— То, что вы про это думаете. Вы же за этим приехали.

Я взял карандаш и написал под его строками — не сбоку, а именно под, как пишут под чужим текстом, а не рядом с ним.

Я написал, что двадцать восьмого января на этой площадке местное условие, записанное старшим лейтенантом Рябовым, оказалось точнее общего указания; что общее указание не содержит условий видимости этой площадки; и что здесь, до следующего перебазирования, следует пользоваться местным условием, а не общим.

Потом поставил число и расписался.

Рябов прочитал стоя.

Он читал долго, хотя текста было мало; взгляд несколько раз возвращался к моей подписи.

— Это вы кому пишете? — спросил он.

— В управление. Этот лист останется у вас; свои строки я перепишу в доклад.

— И они прочтут?

— Не знаю.

— А если не прочтут?

— Тогда доклад прочтёт тот, кому я отдам его в руки.

— А такой есть?

— Есть один.

— А подпись чья наверху?

— Ваша.

— А ваша?

— Внизу.

Он положил лист и сел напротив.

Коптилка стояла на ящике и горела ровно, потому что дверь держали закрытой; в землянке пахло мокрым сукном, махоркой и той сыростью, которая идёт от свежей земли и не выветривается ничем; на нарах сохло чьё-то бельё, и от него шёл пар, и этот пар был единственным, что в землянке двигалось.

В землянке было полно народу, и никто не вышел, и все делали вид, что заняты своим, и никто не был занят своим.

— Товарищ капитан, — сказал Рябов. — Я вам один вопрос задам. Не по службе.

— Задавайте.

— Вы у Сазонова вывод срезали за то, что у него не было знаменателя. Вы мне десять дней объясняли, что в бумаге должны стоять условия. — Он говорил ровно, без нажима, глядя не на меня, а на лист. — А сами тогда условия оттуда убрали. Почему с нас — так, а с себя — иначе?

Я мог не отвечать.

Ответ уже лежал на столе, под его строками, с моим числом и моей подписью, и любой в этой землянке мог его прочитать. Мне оставалось только промолчать, и меня бы поняли правильно.

— Потому что мне тогда было важнее, чтобы прошло, чем чтобы было верно, — сказал я. — Я знал, что с оговоркой вычеркнут весь пункт, и убрал её сам. А новый предел пришлось почти через два года ставить вам — уже здесь и за свой счёт.

Он поднял глаза.

— Это всё?

— Это всё.

— Зря вы вслух, — сказал Рябов. — Я уже прочитал.

У печки кто-то шевельнулся и опять затих. Слышали все. Переспрашивать не стал никто, и это было хуже, чем если бы переспросили.

Он взял лист, подул на него, хотя карандаш не течёт, свернул и убрал в планшет. Потом встал.

— Идёмте, что ли. Ужин остынет.

Мы вышли. Ели поздно, все вместе, и разговаривали про шланг, который отогревали полдня, и про то, что мгла к ночи вроде садится.