— А если выйдет? — спросил Мишка.

— Тогда продолжаешь.

— Скучно.

— Зато не сядешь.

Он подумал.

— Ладно. — Он сплюнул. — Две недели.

Мы пожали руки, и он потащил канистру обратно, и матерился всю дорогу.

А на следующее утро я в первый раз поговорил с агрономом.

Он приехал на поле сам, без вызова, часов в одиннадцать. На «козлике», за рулём сидел его же шофёр.

Агронома звали Виктор Андреевич Лапин. Лет сорока пяти, сухой, чёрный от солнца, в кепке и в плаще, накинутом на плечи, хотя было тепло.

Я его помнил смутно. Помнил, что он был в колхозе долго и что его уважали, а потом он то ли уехал, то ли умер.

Он вылез из машины, посмотрел на поле, потом на меня, потом опять на поле.

Молча взял в горсть земли и растёр.

— Глубина какая?

— Восемь.

— А по агроплану?

— Шесть.

Лапин повернулся ко мне.

— И почему восемь?

Вот тут, конечно, надо было думать быстро.

Потому что я действительно шёл на восьми, и шёл сознательно, и объяснить это было можно, но объяснение было длинное и наглое.

— Земля тяжёлая. — Я показал на борозду. — На шести я по верху иду, а под верхом плита. Она с осени слежалась.

— Ну?

— Ну и семена лягут на эту плиту. Всходы будут неровные.

Лапин смотрел на меня.

— Ты откуда знаешь про плиту?

— Копнул.

— Где?

— В трёх местах. Вон там, там и на краю у лога.

— Показывай.

Мы пошли по полю.

Я ему показал все три места, где втыкал лопату, — они были помечены, я воткнул рядом палки, потому что знал, что кто-нибудь спросит.

Лапин присел у первой ямки. Потом у второй. У третьей он сидел долго, ковырял пальцами, нюхал.

Потом встал и отряхнул руки.

— Плита.

— Плита.

— Откуда?

— Прошлой осенью пахали по мокрому. — Я стряхнул землю с ладони. — У Мещерякова в тетради смотрел, он тут работал. Пахали двадцатого октября, а перед этим три дня лил дождь.

Лапин очень медленно повернул ко мне голову.

— В какой тетради?

Я ему показал тетради.

Свою и Мещеряковскую — я её как раз забрал накануне, потому что у него кончилась и он просил новую.

Лапин листал их минут пятнадцать.

Он ничего не говорил. Он просто листал, и иногда возвращался на страницу назад, и один раз хмыкнул.

Потом закрыл и отдал.

— Как тебя зовут?

— Лыткин. Пётр.

— Сергеев сын?

— Сергеев.

— Помню отца. — Лапин кивнул. — Он у меня на озимых работал в семьдесят первом.

Он полез в машину, достал папку, что-то в ней поискал.

— Значит, так. — Он захлопнул папку. — Иди на восьми. Я скажу учётчику, чтоб не придирался.

— Спасибо.

— Не спасибо. Ты мне вот что скажи. Ты почему в поле лопатой копаешь?

Я не понял.

— В смысле?

— В прямом. Ты механизатор. Твоё дело — трактор. Копать землю и смотреть, что там под верхом, — это моё дело, агрономово. — Он смотрел на меня без всякой злости, скорее с интересом. — А ты копаешь. Зачем?

Хороший вопрос. И честного ответа на него не было — потому что честный ответ звучал бы примерно так: «потому что я тридцать лет продавал технику людям, у которых своя земля, и научился спрашивать, что они на ней собираются делать, иначе продашь не то и потеряешь клиента».

— Мне интересно.

Лапин помолчал.

— Интересно, — повторил он. — Ну ладно.

Он сел в машину.

— Лыткин.

— Да?

— В воскресенье приезжай в контору к девяти. Будем поля смотреть по карте. Я тебе покажу, где ещё плита. А ты мне скажешь, где ты ещё копал.

И уехал.

Вечером пришёл Гуров.

Пришёл в пять, как договорились, трезвый, и мы работали до половины двенадцатого.

Двадцать одну лапу мы не осилили — осилили четырнадцать. Остальные семь доделали в субботу.

Работать с ним было хорошо. Он не разговаривал почти, только командовал: подай, подержи, качай, не туда. Горн гудел. Пашка притащился часов в семь и остался.

Часов в десять Гуров сказал, не поднимая головы:

— А ты знаешь, что лапу можно не наплавлять?

— Как не наплавлять?

— А так. — Он вытащил очередную из горна и бросил на наковальню. — Перековать её можно. Оттянуть кромку. Металла в ней с запасом.

— И?

— И она пойдёт сезона два. — Он ударил. — А наплавка через полгода отскакивает, если электрод плохой. А у нас электроды плохие.

— А чего ж мы наплавляем?

Гуров усмехнулся в горн.

— А потому что ты сказал наплавить.

Я сел на чурбак.

— Степан Егорыч. А чего ж ты молчал?

— А ты не спрашивал.

Он бил, и лапа под молотком становилась острой, и от неё летели искры, и Пашка качал мех и смотрел на отца.

— Спрашиваю. Как правильно?

— Перековать. — Он ударил ещё раз. — Все двадцать одну.

— А те, что мы уже сделали?

— А те переделаем.

Я посмотрел на часы.

Было десять вечера. Впереди было ещё четырнадцать лап и суббота.

— Переделываем.

В субботу мы закончили в четвёртом часу.

Двадцать одна лапа лежала в ряд на верстаке, и каждая была острая, как надо, с оттянутой кромкой и с правильным углом. Гуров ходил вдоль и трогал их пальцем — не проверял, а именно трогал, как трогают то, что сделал сам.

Я выдал ему двадцать рублей.

Он взял, посчитал — при мне, не стесняясь, — и убрал.

— Я их пропью, — сообщил он.

— Твоё дело.

— Не всё, — уточнил Гуров. — Пашке на сапоги оставлю. У него сапоги каши просят.

— Оставь.

Он потоптался.

— Слышь, Лыткин. А ты сказал — прицеп варить надо?

— Надо.

— Ну так это. — Он смотрел в сторону. — Ты позови.

— Позову.

И вот тут я сделал то, о чём потом полгода думал: правильно ли.

— Степан Егорыч. А ты в кузню обратно пошёл бы?

Он замер.

— Куда?

— В кузню. Кузнецом. Штатная единица пустая с семьдесят девятого.

Гуров молчал долго. Так долго, что я успел пожалеть.

— Не возьмут, — сказал он наконец.

— А если возьмут?

— Не возьмут, — повторил он. — И ты не лезь. Хуже сделаешь.

Он ушёл.

Пашка задержался — он теперь всегда задерживался, — и молча стал подметать вокруг наковальни, хотя я его об этом не просил ни разу.

А в понедельник, семнадцатого, начался сев.

И в тот же день Мишка приехал на бригаду в шесть утра.

Трезвый, выбритый, злой как чёрт.

— Ну? — сказал он, увидев меня. — Доволен?

— Чем?

— Тем, что я в шесть встал.

— А ты чего злой?

— А я всегда злой, когда трезвый! — рявкнул Мишка и полез в свой трактор.

Он отработал в тот день полную смену.

И на следующий тоже.

К четвергу он ходил чёрный, дёрганый и на всех кидался, а в пятницу вечером подошёл ко мне на стане, сел рядом и сказал:

— Двадцать восемь.

— Что двадцать восемь?

— Гектаров. Сегодня. — Он смотрел в землю. — У меня отродясь двадцати восьми не было.

— Поздравляю.

— Иди ты.

Он посидел, помолчал, потом достал папиросы и закурил.

— Слышь, — сказал он. — А эти сорок рублей — они когда будут?

— В получку.

— А получка когда?

— Пятого.

Мишка кивнул.

Он сидел рядом со мной на бревне, курил и смотрел, как над полем садится солнце, и был при этом такой несчастный, что мне стало смешно.

— Тяжело? — спросил я.

— Ужасно, — сказал Мишка с чувством. — Ты не представляешь, как это тяжело.

И мы оба заржали.

Пятнадцатого мая объявили начало сева.

Объявили — это громко сказано. Просто в пятницу вечером на планёрке Лапин посмотрел на всех и сказал: в понедельник выходим.

И началось то, чего я не помнил.

То есть я помнил, что была посевная. Я тридцать раз в жизни видел посевную с разных сторон — сначала как тракторист, потом как снабженец, потом как продавец. Но помнить и жить внутри — разные вещи.

С понедельника колхоз перестал быть местом, где живут люди. Он стал местом, где сеют.