— Чьи?

— Ничьи, — сказал дежурный и ушёл.

Я поставил вещмешок в изголовье, снял шинель и сел. Пахло сырой глиной, махоркой и бензином. Кто-то спал, отвернувшись к стене, и во сне дышал тяжело, с задержкой.

За стенкой опять заводили движок. Он схватывал и глох. Схватывал и глох.

На восьмой раз завёлся.

Шестого января меня отвели к командиру полка. Разговор занял меньше времени, чем дорога до его землянки. Он прочитал предписание до конца, спросил, надолго ли я, услышал, что не знаю, и сказал смотреть. Что именно я собираюсь смотреть, он не спросил.

Стоянка была вытянута вдоль опушки. Машины стояли под ветками, через одну, с разнесёнными хвостами. Между ними ходили, таскали чехлы, грели руки о вёдра. Снег у капониров был утоптан до земли и от этого казался серым.

— Вон тот, у второй, — сказал дежурный. — Рябов.

Рябов был высокий, сутулился и стоял так, будто ему всё время дуло в спину. На меня он посмотрел раньше, чем я подошёл.

— Капитан Соколов. Из управления армии.

— Знаю.

— Уже?

— У нас быстро.

Он не спросил, зачем я приехал. Это тоже был ответ.

— Мне сказали смотреть, — сказал я. — Мешать не буду.

— Смотрите.

Первый день я и правда только смотрел. Вылетали двумя парами, возвращались тремя машинами и одной с опозданием. Молодых было видно сразу: не по тому, как они летят, а по тому, как они ходят между вылетами.

К одному из молодых я подошёл сам, у бочки с водой.

— Давно летаете?

— С ноября.

— Здесь?

— Здесь с декабря.

— Кто вас выпускал?

Он посмотрел в сторону Рябова и не ответил.

— Я не за этим спрашиваю.

— Я знаю, — сказал он таким голосом, что стало ясно: не знает.

После вылета Рябов разбирал с молодым прямо у машины, не отходя от неё.

— Где ты был, когда я развернулся?

— Сзади.

— Сколько сзади?

— Не знаю.

— Далеко?

— Далеко.

— Почему?

— Отстал.

— Почему отстал?

Молодой молчал.

— Потому что смотрел на меня, а не на приборы. За мной ты смотришь глазами. Держаться надо газом.

Молодой кивнул.

— Не кивай. Скажи.

— Газом.

— Вот.

Разбирал он коротко и не при всех. При мне — потому что деться от меня было некуда.

Разбор был правильный. Записать по нему в доклад было нечего, и я записал, что разбор был.

Вечером в землянке было тесно и шумно тем шумом, который заводят, чтобы не молчать.

— Он мне говорит: заходи с прямой.

— А ты?

— А я зашёл.

— С прямой?

— С прямой. Только с четвёртого раза.

— Это уже не с прямой.

— Это с прямой, но по частям.

Смеялись негромко и недолго. Я лежал с краю и слушал. На меня посмотрели один раз, в самом начале, и больше не смотрели.

Седьмого подморозило с ночи, и полоса держала до полудня. Рябов выпустил молодого одного, без провозного, и молодой сел с третьего захода.

— Так и надо было? — спросил я, когда он подошёл.

— Так и надо.

— Он на третьем заходе сел.

— Он сел, — сказал Рябов. — Первые два были его.

— А кто решил, что можно?

— Я.

— На каком основании?

Он посмотрел на меня внимательно, как смотрят на человека, который задаёт вопрос не для разговора.

— На основании порядка.

— Покажете порядок?

Он ушёл в землянку и вернулся с подшивкой. Листы были сшиты суровой ниткой, углы обтрепались, на обложке чернильным карандашом стоял год. Он открыл сразу на нужном месте, не листая, — значит, открывал часто.

Строку я узнал сразу.

Она была моя. В ней не хватало половины.

«Проверено в строевой части».

Я прочитал её дважды, хотя хватило бы одного раза. Бумага в этом месте была засалена по краю: её держали пальцем, показывая другим.

— И что она вам разрешает? — спросил я.

— Всё, что не запрещает.

— А что запрещает?

— Там не написано.

— И вас это устраивает?

— Меня это не устраивает, — сказал Рябов. — Но работать мне с этим.

Мимо, не останавливаясь, прошёл кто-то из молодых.

— Так там проверено же, — сказал он на ходу.

— Проверено, — согласился Рябов.

Молодой ушёл. Где проверено, он спрашивать не стал.

Я вернул подшивку. Он не убрал её, а сунул под мышку, как суют то, что понадобится через полчаса.

— Где проверено? — спросил я.

— В строевой части.

— В какой?

— Не сказано.

— При каком грунте?

— Не сказано.

— При какой подготовке?

— Товарищ капитан, — сказал Рябов, — там четыре слова. Вы их все уже прочитали.

Он был прав, и это было хуже всего.

— У меня молодые, — сказал он. — Вводить их надо сейчас, не весной. Мне дали строку, в строке стоит «проверено». Было бы нельзя — написали бы, при чём нельзя. Бумагу эту сочинял не я. Ждать, пока её допишут, мне некогда.

— А если условия были другие?

— Какие?

Я промолчал.

— Вот и я не знаю какие, — сказал Рябов.

— Алексей Яковлевич, — сказал я, — а если бы там стояло, при каком грунте?

— Тогда бы я смотрел на грунт.

— А сейчас не смотрите?

— Смотрю. Только решаю не по нему.

— А по чему?

— По времени. — Он подумал. — И по тому, сколько у меня их ещё не введено.

Спрашивать так, чтобы человек ответил сам, меня приучили ещё в управлении армии. Рябов ответил сам. Легче не стало.

Он ушёл к машинам, и до вечера мы больше не говорили. Я записал в тетрадь то, что видел: как выпускают, кто решает, что при этом читают. Про то, кто эту строку укоротил, я не написал ничего.

Восьмого потеплело к десяти утра. К полудню полоса поплыла: под настом пошла вода, и на укатанном оставался след от каблука.

Костина я нашёл у крайней машины. Техник-лейтенант, невысокий, в замасленном ватнике поверх шинели, с карандашом за ухом.

— Костин?

— Я.

— Соколов.

— Знаю.

Он не разогнулся.

— Кто решает, выпускать машину или нет?

— Я решаю.

— А если в указаниях написано, что проверено?

— Проверено — это про порядок. А выпускаю я машину.

— Это разное?

— Это совсем разное.

Он вытер руки и наконец выпрямился.

— Смотрите. Порядок — бумага. Машина — вот. Я её видел утром, вижу сейчас и выпущу или не выпущу. Бумага её не видела.

— А грунт?

— Грунт третий.

— Кто про него решает?

— Никто. Он сам.

Я достал тетрадь.

— В строке про грунт есть?

— Нет.

— Про то, кто выпускает?

— Тоже нет.

— А что есть?

— Что проверено, — сказал Костин. — И всё.

Он посмотрел на мою тетрадь без интереса.

— Вы пишите, пишите. Мне не мешает.

Он захлопнул капот, обтёр ладони о ватник и посмотрел в сторону дальнего конца поля.

— Пойдёмте, покажу. Всё равно вы туда пойдёте.

Мы дошли до дальнего конца. Он шёл по краю, я за ним, след в след.

Он присел, поддел наст ножом и отвернул его пластом, как дёрн.

— Тут держит.

Прошли ещё шагов двадцать. Он надавил каблуком, и каблук ушёл целиком.

— А тут не держит.

— С утра держало?

— С утра держало всё.

— Каждый день так?

— Каждый день по-разному. В том и дело.

— Я тут пятого вечером ходил. Мягко было там же.

— Значит, ходили не зря, — сказал Костин без всякого выражения.

— Это где-нибудь записано?

— У меня записано.

Он вынул из-за пазухи тетрадку в клеёнке, перетянутую резинкой от чего-то медицинского, и раскрыл её, держа боком, чтобы не насыпался снег.

— Число. Час. Где мягко. Где твёрдо.

— Кто это читает?

— Я.

— И всё?

— И всё.

Через полчаса он отказал в выпуске одной машине.

— Почему? — спросил Рябов.

— Потому что не выпущу.

— Она мне нужна.

— Нужна. Не выпущу.

— Причина?

— Причина будет к вечеру. Сейчас — нет.