— А если он делает не так?

— Спрашивайте так, чтобы он сам ответил.

— А если ответит неверно?

— Тогда у вас будет что записать, — сказал старший инспектор. — И это будет его ответ, а не ваш.

Тетрадь мне так и не вернули. Спрашивать о ней здесь было не у кого, и я не спросил.

— Летать мне у них дадут? — спросил я.

— Спросите у того, кто выпускает.

— То есть у командира.

— То есть у командира.

Он встал первым и застегнул шинель снизу вверх, через одну петлю, как застёгивают люди, которым весь день ходить по холодным коридорам.

— Транспорт ищите у комендатуры, сегодня будет попутная. И вот ещё. Своей машины у вас там не будет.

— А смотреть технику пилотирования чем?

— Глазами, — сказал он. — Пока — глазами.

Попутная нашлась к трём часам: полуторка с пустыми бочками и аэродромным имуществом, шедшая примерно туда же, куда и я. Шофёр был немолодой, в подшлемнике под шапкой, и первые километров десять молчал.

— Вам куда именно? — спросил он наконец.

— Вперёд.

— Всем вперёд.

Дорога шла на запад и была не дорогой, а тем, что от неё осталось после того, как по ней прошли все. Днём подтаивало, колея расползалась чёрной кашей, к ночи схватывалось, и тогда машину било о застывшие гребни так, что бочки в кузове начинали разговаривать между собой.

К вечеру нас третий раз согнали на обочину. Сначала прошла пехота — долго, молча, растянувшись так, что головы колонны я не видел. Потом тягачи с пушками. Потом опять пехота.

Регулировщица стояла на перекрёстке в полушубке не по росту и держала флажок так, будто он был тяжёлый.

— Стоять.

— Мы час стоим.

— Значит, ещё постоите.

Шофёр заглушил мотор и полез за кисетом.

— Вот так и живём, — сказал он мне. — Пехоту пропусти. Пушки пропусти. Снаряды пропусти. Мы всегда последние.

— А везёшь что?

— Бочки.

— Пустые?

— Пустые.

— Куда?

— Туда, где полные. — Он подумал. — Если полные ещё там.

Мимо прошла ещё одна колонна, и по тому, как шли последние ряды, было видно, что идут они не первые сутки. Обратно, в нашу сторону, тянулись порожние машины и одна санитарная.

Над дорогой, высоко и молча, прошли на запад два истребителя. Я проводил их взглядом дольше, чем следовало. Шли они оттуда, откуда мы выехали днём.

— Наши? — спросил шофёр.

— Наши.

— Далеко им.

— Далеко, — сказал я.

— А вы сами лётчик?

— Лётчик.

— А едете на машине.

— Еду на машине.

— Ну да. Сейчас все едут. — Он объехал воронку по краю и добавил: — Пока дорогу не дадут, все и будут ехать.

Объяснять, почему еду я, не пришлось. Он не спросил.

Ближе к сумеркам мы прошли мимо стоянки на обочине: машин полтора десятка, съехавших с дороги в поле и вставших там ровно, в два ряда. Бочки, ящики, свёрнутые палатки, две кухни.

— Это чьи?

— Аэродромные.

— Давно стоят?

— Со вчера. Или с позавчера.

— Чего ждут?

— Дороги.

Мы проехали, и километра два я ещё оглядывался. Стоянка не двигалась.

Пехота меряла путь ногами и шла. Бензин мерил его очередью на перекрёстках.

К переправе подошли уже в темноте. Мост был низкий, настил на нём чинили, и перед ним в два ряда стояли машины — с людьми, с ящиками, с сеном.

— Тут до утра, — сказал шофёр.

— А левый ряд?

— Левый — очередь.

— А наш?

— Наш тоже очередь. Только другая.

Он вылез, прошёл вдоль борта и ладонью проверил крайние бочки: не сдвинулись ли в дороге. Впереди кто-то спорил с сапёром, и по голосу было слышно, что спорит давно и без всякой надежды.

Ночевали в деревне, от которой остались печи и три уцелевших хаты. В хате топили, на полу спали вповалку, и у порога два шофёра делили махорку и спорили, не глядя друг на друга.

— Через мост до утра не пустят.

— Пустят. Я вчера прошёл.

— Ты пустой шёл.

— Я гружёный шёл.

— Ты бочки вёз. Бочки — это пустой.

— Скажи это старшине.

— Старшине я и не такое говорил.

— И что?

— И ничего. Стою тут с тобой.

— А везёшь чего?

— Бочки.

— Опять бочки.

— Опять.

— Их бы уже налить.

— Их бы сперва довезти.

Кто-то с середины пола попросил их замолчать. Они замолчали и через минуту начали снова, тише.

Перед сном я вышел во двор. Небо было закрыто наглухо, снег не шёл, с крыши капало в темноту, и капли считались сами собой. Далеко на западе били редко — так далеко, что каждый удар приходил отдельно, без второго.

Я лежал у стены и слушал, пока не уснул.

К утру подморозило, колея встала твёрдой, и ехали мы быстрее, чем накануне. За первым же поворотом стояла поперёк канавы машина с бочками — задними колёсами в воде, передними в глине. Её тянули трактором, и трактор буксовал сам.

— Второй день её тянут, — сказал шофёр, объезжая по полю. — Вчера тоже тянули.

— А те, кто впереди?

— Те уже под Новым годом были впереди. Их не догонишь.

Пятого января, часам к пяти, площадка открылась сразу, без предупреждения: поле за перелеском, укатанная полоса вдоль опушки, машины под ветками. Дым от землянок шёл низко и стелился.

Я слез у крайней землянки. Шофёр развернулся и уехал, не прощаясь.

Дежурный вышел не сразу. Ушанка была завязана под подбородком.

— Вам кого?

— Вас.

— Меня зачем?

— Соколов. Инспектор по технике пилотирования. Из управления армии.

Он взял предписание. Читал долго, придерживая пальцем строку.

— По вас распоряжений не было.

— Теперь есть.

— Предписание — это не распоряжение.

— Читайте до конца.

Он дочитал и вернул бумагу.

— Вас сколько?

— Один.

— А обычно сколько?

— Не знаю. Я в первый раз.

Он посмотрел на мои погоны. Ничего не сказал.

— Машину мне выделят? — спросил я.

— Какую машину?

— Любую исправную.

— Свободных исправных нет.

— А неисправные?

— Неисправных хватает. Только они не летают.

Ветер тянул с поля, и по полосе несло снежную крупу. У опушки завели мотор, погоняли и заглушили.

— Кто у вас решает по вылетам?

— Командир.

— А допуск?

— Тоже командир.

— У меня написано, что я инспектор.

— А у меня написано, кого выпускать, — сказал дежурный. — Вас там нет.

— А кто у вас за технику пилотирования отвечает?

— Все.

— Значит, никто.

— Значит, командир.

— Когда командир будет?

— Утром. Он на вылете.

Я сложил предписание вчетверо и убрал во внутренний карман.

Пока не стемнело, я прошёл вдоль полосы. Шёл по краю, не выходя на укатанное. Грунт держал. Ближе к дальнему концу под настом пошла мякоть, и нога проваливалась на палец. Метров сорок такой мякоти. Потом опять твёрдо.

У опушки, под ветками, работали у машины двое. Один стоял на стремянке, второй подавал снизу.

— Долго ещё?

— Пока не сойдётся.

Меня они увидели и работать не перестали.

— Вам чего? — спросил тот, что снизу.

— Ничего.

Он кивнул и больше не оборачивался.

Дежурный ждал у землянки.

— У вас дальний конец подтаивает.

— Знаю.

— Кто садится с того конца?

— Кто как заходит.

— А сегодня кто заходил?

— Сегодня все с этого.

Он смотрел и ждал, что я скажу дальше. Я не сказал ничего.

— Бумаги у вас не найдётся?

— Какой?

— Любой чистой.

Он сходил в землянку и вынес полтетради, разорванной вдоль корешка.

— Больше нет.

— Хватит.

Первую строку я написал, присев на корточки, на колене: сорок метров у дальнего конца и с какого конца сегодня заходили. Мнения в ней не было.

— Ночевать где?

— Место найдём.

— Столоваться?

— Аттестат есть?

— Есть.

— Значит, там же, где все. Кормят после посадки последнего.

Землянка была общая, на десяток человек, с накатом в два бревна и коптилкой на гвозде. Нары у дальней стены пустовали.