— Вот, — сказал командир мне. — Собрались. Дошли. Все, кроме одного.

— Один — это половина результата, — сказал Бережной от стены.

Командир повернулся.

— Что?

— Я говорю: один севший — это не мелочь, которую можно приписать внизу мелким шрифтом. Это часть того, что вышло.

— Он живой.

— Живой. И сел вынужденно, и до сих пор не тут, и машина стоит в поле, и к ней надо добраться, и добираться будем мы.

— Вы предлагаете написать, что не вышло?

— Я предлагаю написать, что вышло и что при этом было, — сказал Бережной. — Вот тут — сбор закончили, тут — время, тут — кто принял. А тут, рядом, тем же почерком: один сел вынужденно, вернулся тогда-то, машина такая-то там-то.

— Это портит.

— Это не портит. Это то же самое.

— Вы понимаете, что вы у меня отнимаете? — сказал командир. — У меня это за неделю единственное, что вышло.

— Понимаю.

— И всё равно?

— И всё равно. Через месяц у вас это же самое не выйдет, и вам скажут: а в январе выходило. И вы будете стоять и объяснять, что в январе тоже один сел.

Командир помолчал.

Спорили они минут десять, и спорили всерьёз, и командир к концу разозлился и сказал, что ему через полтора часа задачу ставить, а он тут занимается арифметикой.

— Занимайтесь задачей, — сказал Бережной. — Я допишу.

— Вы у меня в полку не служите.

— Не служу. Поэтому и допишу отдельно и подпишусь своей фамилией. Вам от этого хуже не станет.

— Мне от этого станет ровно так, как станет, — сказал командир.

— Товарищ капитан, а вы что скажете? — спросил ведущий.

— Скажу, что запишу и то и другое.

— А по существу?

— По существу вы вчера сделали работу, которой я не делал, — сказал я. — Мне тут судить нечего.

Ведущий не понял и на всякий случай кивнул.

Он ушёл ставить задачу.

Задачу он поставил за двадцать минут и поставил на четверых, потому что больше исправных у него в тот день не было. Ставил он её при мне и один раз, на середине, сбился и начал абзац заново, и никто на это не обратил внимания, кроме меня.

Мы остались.

— Вы зачем с ним сцепились? — спросил я.

— Затем, что через месяц у него в бумаге останется «собрались за девять минут», — сказал Бережной. — И кто-нибудь прочитает и решит, что это всегда так. А то, что при этом один сел, к тому времени будет лежать в другом месте.

— Он не со зла.

— Он не со зла. Он просто занят. Все не со зла, — сказал Бережной. — Я за полтора года ни одного злого не встретил. И бумаги всё равно выходят кривые.

Он придвинул к себе лист и стал писать.

Писал он не быстро, потому что писал так, чтобы не пришлось переписывать.

Написал он вот что: что сбор группы закончен за девять минут после раннего доклада; что доклад сделал ведущий и сделал его с указанием места; что принял группу не назначенный, а тот, кто сказал первым; и что один самолёт остался на вынужденной посадке на своей стороне, лётчик жив, машина в поле, добираться до неё будем мы.

Внизу он приписал: проверено на одной площадке, за её пределами не проверялось.

Мне хотелось добавить ещё одну строку — про то, откуда у них взялось «где искал». Я не добавил: установить, кто это придумал, я не мог, а без этого вышла бы строка без автора, то есть ровно то, чего мы полгода не делаем.

— Вам подписывать? — спросил он, когда кончил.

— Мне не своё.

— Тут есть строка проверяющего.

— В ней и подпишусь. Когда самолёт вернётся или станет ясно, что с ним.

Бережной оставил строку пустой.

Двадцать седьмого его ещё не было.

Двадцать седьмого я обошёл площадку и записал, что подход идёт через рощу, что при низком заходе рощу не видно до последнего и что об этом тут знают все, а не написал никто.

Я предложил написать. Написали двое — дежурный по старту и техник, — написали по-разному, и оба варианта я оставил как есть, потому что править чужое нам нельзя, а какой из них точнее, я не знал.

Двадцать седьмого вообще ничего не было: с утра сидели без задачи, потом пришла задача, потом её отменили, потом дали другую, поменьше.

К машине не добрались: за ней ушли трактором и вернулись ни с чем, потому что трактор сел сам.

Трактор сел в двух километрах от машины, и вытаскивать теперь надо было двоих.

— Это уже смешно, — сказал кто-то на старте.

— Это уже обычно, — сказал Бережной.

— Второй раз пойдём завтра, — сказал он. — С двумя.

— А он?

— У машины. Из деревни передали: утром вернулся к ней и ждёт.

— Далеко?

— Двадцать по прямой. По не прямой — тридцать пять.

Двадцать восьмого утром пошли двумя тракторами. Сначала вытащили вчерашний, потом добрались до машины. Назад возвращались до вечера.

Самолёт привели на буксире двадцать восьмого, к вечеру. Причину вынужденной посадки на месте не установили.

Лётчик приехал с ним в тракторной кабине, с чужим ватником поверх своего, и когда слез, то первое, что сделал, — постоял, держась за борт.

К нему подошли.

Он рассказал то, что мог установить сам, и рассказал коротко: понял, что дальше идти нельзя; сел на поле, ровно; ночевал в деревне; утром вернулся к машине; тракторы ждал четыре часа.

— В деревне что?

— Пустили. Дали поесть.

— И всё?

— Хозяйка спрашивала про своего.

— А вы?

— А что я. Я сказал, что не знаю.

Он сказал это и замолчал, и по лицу было видно, что за ту ночь его об этом спрашивали не один раз и не одна она.

— Машина цела?

— Вернулась. Больше сказать не могу. На месте смотрел техник.

— Причина?

— Не установили.

— Кому сказал?

— Сказал в деревне и сказал на дороге двум машинам. Одна обещала передать.

— Передала, — сказал командир.

— А вторая?

— А вторая, выходит, не передала.

— Или передала не туда.

— Или не туда. Хорошо, что ты сказал двум.

— Я бы и трём сказал. Третьей не было.

Бережной принёс тот же лист и дописал рядом с вынужденной посадкой: самолёт возвращён на буксире двадцать восьмого, причина не установлена.

— Теперь подписывать? — спросил он.

— Теперь.

Я расписался в строке проверяющего.

Ниже, где стояли фамилии, моей не было, и это было правильно, и это меня, если говорить честно, задело.

Задело несильно и на короткое время, но задело: я полгода к этому шёл, а к этому приехал на сутки позже и подписался в графе, которая означает, что человек посмотрел.

— Вы чего? — спросил Бережной.

— Ничего.

— Вы полминуты смотрели на строчку, где вас нет.

— Смотрел.

— Ну и правильно, что смотрели, — сказал он. — Хуже было бы, если бы не заметили. Тогда бы вы это заметили через год и сразу в большом размере.

Ведущий стоял рядом и, когда тот кончил рассказывать, спросил у него совсем не то, что я ждал.

— Ты когда понял, что не дойдёшь?

— Поздно.

— А раньше не чувствовал?

— Чувствовал.

— Вот и я, — сказал ведущий. — Я тебя видел и думал, что ты дотянешь.

— Я тоже думал.

Они постояли.

— Есть будешь? — спросил его кто-то.

— Кормят ещё?

Кормили.

В Силезии дороги были другие.

Это первое, к чему пришлось привыкать: тут под колесом лежал камень, а не земля, и там, где на Украине мы стояли по полдня, здесь проезжали и не замечали. Зато поля были такие же, и в феврале с ними начало делаться то же самое, что делалось в марте под Проскуровом, только раньше и без предупреждения.

Десятого февраля до нас довели, что весной работать придётся без перерыва и что к распутице надо готовиться заранее.

Готовиться заранее — это была правильная мысль, и она была ровно такой же правильной, как все правильные мысли, которые приходят к людям, стоящим на камне, про людей, стоящих на глине.

Одиннадцатого я приехал на переднюю площадку.

Площадка была хорошая. Я обошёл её всю, и она мне понравилась.