Полосу укатали неделю назад, по мёрзлому, и она лежала ровная, твёрдая, звонкая под каблуком. Подъезды шли с двух сторон — редкость, которой я за год не видел ни разу. С краю стояли кирпичные постройки, целые, с крышами, и в одной из них уже топили.

Там уже спали — на полу, но в тепле и без капели за шиворот, и по лицам было видно, что за это они площадке простят всё.

Техник, к которому я подошёл, оказался разговорчивым и за десять минут рассказал мне про место больше, чем журналы за двенадцать дней.

— Хорошее?

— Хорошее.

— А плохое в нём что?

— Плохого пока не нашли.

— Долго ищете?

— Неделю.

— Мало, — сказал я.

Готовность у них была доложена вчера.

Я проверил её так, как проверял всю зиму: по сегодняшнему состоянию. Прошёл полосу ногами. Посмотрел, где стоят и как выходят. Посмотрел, чем чинят и чем возят. Прочитал журналы за последние двенадцать дней.

Подъездов было два, и я прошёл оба. Второй был хуже первого, но он был, и от одного этого вся площадка выглядела не так, как всё, что я видел за год.

— За вашу неделю тут одна поломка, — сказал я дежурному.

— Одна.

— Это мало.

— Это потому, что мы тут неделю, — сказал дежурный. — За неделю много не наломаешь.

Я записал и это.

Всё сходилось.

Ещё я посмотрел, чем они возят воду и куда её ставят. За год я усвоил, что по воде на площадке видно больше, чем по бензину: бензин привозят, а воду добывают, и по тому, откуда её берут, сразу понятно, сколько они тут собираются стоять.

К обеду ко мне пришёл местный командир — немолодой, тяжёлый, с той манерой разговаривать, при которой каждое второе предложение начинается со слова «значит».

— Значит, вы посмотрели.

— Посмотрел.

— И как?

— Хорошо, — сказал я.

— Совсем хорошо?

— Совсем.

— Такого не бывает.

— Бывает, — сказал я. — Первый раз за год.

— У меня люди четвёртый месяц в земле, — сказал он. — Тут крыши. Вы не думайте, что я из-за крыш. Но я и из-за крыш тоже.

Он был доволен и старался этого не показывать.

— Значит, вы у нас сколько будете?

— Двое суток.

— Значит, за двое суток вы всё увидите?

— Нет.

— А зачем тогда двое?

— Затем, что четверо мне не дадут, — сказал я.

— Значит, что дальше?

— Дальше я вам скажу то, что думаю, — сказал я. — Не как распоряжение, а как мнение проверяющего.

— Говорите.

— Переносите сюда всю группу. Не половину. Всю. И не через неделю, а сейчас.

Он посмотрел на меня.

— Прямо всю?

— Всю. Площадка держит, подъездов два, обслуживание тут, крыши есть. Вы за неделю ожидания потеряете больше, чем выиграете.

Он подумал.

— Мне это нравится, — сказал он. — Значит, я так и сделаю.

Я это записал.

Записал я это, что важно, не как чужое решение, а как своё предложение, и поставил свою фамилию, потому что с августа у меня было право подписывать итог собственной проверки, и я им пользовался.

Бережной приехал вечером того же дня, и приехал сердитый — не на меня, а вообще: у него по дороге дважды сняли машину с маршрута.

— Что с маршрутом? — спросил я.

— Дважды сняли. Один раз законно, второй — потому что кому-то было нужнее.

— И вы?

— И я поехал в объезд и приехал злой. Не обращайте внимания, это до утра.

Я ему рассказал.

Он выслушал до конца, ни разу не перебив, и это уже было плохим знаком: он обычно перебивал.

— Полосу когда катали? — спросил он.

— Неделю назад.

— По какому?

— По мёрзлому.

— Ну вот, — сказал Бережной. — Пойдёмте.

Мы пошли на полосу, уже в темноте, и он шёл впереди и светил себе фонарём под ноги.

На дальнем конце он остановился и присел.

— Копайте.

— Чем?

Он дал мне свой нож.

Я копал минуты три и на глубине штыка ладони достал мокрое.

— Ещё, — сказал Бережной.

Я углубился. Мокрое стало мокрее.

— Теперь потрогайте сверху.

Сверху было твёрдо, звонко и хорошо.

— Понимаете? — сказал он. — Сверху корка. Под коркой вода. Пока держит мороз, корка лежит на воде, как крышка. Вы по крышке ходили сегодня целый день и остались довольны.

— Ещё в двух местах, — сказал он. — Одно место ничего не доказывает.

Мы прокопали ещё в двух. В одном было сухо. Во втором — то же, что на дальнем конце.

— Два из трёх, — сказал я.

— И оба на дальнем конце, — сказал Бережной. — А заходить они откуда будут?

Я посмотрел на подходы и не ответил.

— Оттепель когда?

— Уже, — сказал Бережной. — Днём уже отпускало. Вы этого не заметили, потому что вы шли по камню, а я ехал по полю.

Я стоял и думал не про полосу.

Я думал про то, что за год научился одному приёму и научился хорошо: не достраивать. И что сегодня я этот приём применил и всё равно достроил — только не из памяти, а из сегодняшнего дня.

Второе оказалось ничем не лучше первого.

— А если бы я не приехал? — спросил Бережной.

— Тогда завтра сюда пришла бы вся группа.

— И?

— И послезавтра мы бы это разбирали.

— Не мы, — сказал он. — Вы. Я бы приехал на третий день и слушал, и мне было бы неприятно.

Мы вернулись к постройкам.

— Дальше обслуживание, — сказал он.

— Обслуживание тут.

— Долго вы это в себе носили? — спросил я. — Про корку.

— Я это в себе не носил. Я это увидел по дороге.

— Как?

— По колее, — сказал Бережной. — На выезде из деревни колея была вчерашняя и мокрая. Я на неё посмотрел и уже знал, что тут будет через двое суток. Мне оставалось только доехать и проверить.

— Так вот, обслуживание. Оно тут в том количестве, в каком вчера обслужило то, что вчера летало. А летало вчера меньше половины.

— Откуда вы знаете?

— Я спросил, — сказал Бережной. — Я приехал два часа назад и первым делом спросил не начальника, а того, кто ключи держит.

Он сел на ящик.

— Теперь считайте вслух. Вы переносите сюда всю группу. Она приходит завтра или послезавтра. Послезавтра корка идёт. Полоса становится тем, чем она была до мороза, — полем. Сесть на неё можно, взлететь с полной — нет. Обслуживание, которое вчера справилось с половиной, получает полную и начинает не успевать. И всё это происходит одновременно, в один день, на одной площадке, и деваться уже некуда, потому что вы всех сюда привели.

Я молчал.

— Что молчите?

— Считаю, — сказал я.

— Посчитали?

— Посчитал.

— И?

— И вы правы.

Он не обрадовался.

— Я вам скажу, где вы ошиблись, — сказал он. — Не в том, что вы плохо смотрели. Вы смотрели хорошо. Вы весь день смотрели, какая она сегодня.

— Я всю зиму на этом стоял. Только сегодняшнее.

— Правильно стояли, — сказал Бережной. — Только сегодняшнее — это для сегодняшнего решения. А вы приняли решение на послезавтра.

— Вы это при командире скажете? — спросил я.

— Скажу, если спросит.

— А если не спросит?

— Тогда скажете вы, — сказал Бережной. — Мне туда лезть незачем. Вы ему сказали — вам и снимать.

Я это записал.

Записал я это тем же карандашом и на том же листе, где утром стояла моя фамилия под предложением, и записал прямо под ней, потому что переписывать было нельзя: своё чужое трогать мы не даём, а своё — тем более.

Двенадцатого утром я пошёл к командиру.

Он был занят, и я подождал, и, пока ждал, дважды передумал, как это сказать, и оба раза выходило длинно.

— Значит, вы, — сказал он, освободившись.

— Я. Вчерашнее моё предложение я снимаю.

Он поднял голову.

— Вы вчера сказали «всю группу».

— Сказал. Я был неправ.

— В чём?

Я объяснил в чём: корка, вода, оттепель, обслуживание по вчерашнему. Объяснил не своими словами, а тем, что показал мне Бережной, и назвал его фамилию дважды.

Командир слушал, глядя в стол.

— Это он вам показал?

— Он.

— А сами вы?

— А сам я вчера ходил по крышке и был доволен.