Когда пыль закрыла заднее стекло, я подошёл к писарскому столу и взял чистый лист. Разграфил под следующий разбор: время, место, тип, число, откуда ударили, куда ушли. Внизу оставил место для итога. Прятаться было поздно. Оставалось стать настолько полезным, чтобы снять меня с дела оказалось дороже, чем терпеть рядом.

— Дёмин. Завтра сводишь по этой форме. И заведи отдельную тетрадь на тех, кто ходит от солнца.

Он прочёл заголовки, повернул лист боком и взял карандаш.

— Не хватает двух граф. «Видел сам» и «вывод». Иначе через неделю собственную догадку примем за свидетельство.

Я подвинул ему линейку.

Дёмин провёл две новые черты. Над одной написал: «наблюдение». Над другой: «предположение». Потом достал из планшета чистую тетрадь, раскрыл на первой странице и поставил дату.

— С группы от солнца начнём отдельно, — сказал он. — Но лиц ей пока рисовать не будем.

— Не будем.

Он записал первую строку: три дня, три похожих захода, принадлежность не установлена. За полем ещё висела пыль от эмки, а у нас уже появилась запись, которую завтра можно было опровергнуть.

К седьмому июля я привык не быть правым — это как раз случалось реже, чем хотелось, — а к тому, что меня слушают.

Поначалу каждое слово приходилось проталкивать плечом. Рассредоточение прошло через Лунина. Красная очередь — через техников, которые сами выбрали больные места. Разбор Гришин разрешил на три дня и после первого же дня велел не путать наблюдение с догадкой. Никто не отдавал мне эскадрилью на веру. Но люди уже оборачивались, когда я подходил к карте, а капитан спрашивал: «Что скажешь?» Для младшего лейтенанта на третьей неделе войны этого хватало, чтобы однажды принять право высказаться за право знать.

Так и вышло.

К вечеру шестого июля в командирской землянке разложили карту. На сгибах она протёрлась до белой ткани, синий Днепр трижды прерывался там, где бумагу складывали. Две переправы нашего участка лежали примерно в двадцати километрах одна от другой. Южная была старше и шире: к ней сходились обозы, возле неё, за полосой леса, стоял наш полевой аэродром. Северную навели недавно, на дороге, по которой с запада уже два дня тянулась пыль.

Утром нам предстояло прикрывать обе. Исправных машин Гришин мог поднять восемь: шесть своих и две латаные, перегнанные днём с ремонтной базы. Остальные стояли у Лунина. Две ждали горючего и пробы моторов, у трёх оружейники сводили пулемёты после ремонта. Они не годились в дежурство, зато отлично годились в мишени, если немец найдёт поле.

На столе лежали три бумажки. Пост воздушного наблюдения видел утром крупную группу западнее северной дороги. Конная разведка передала о пыли и моторах там же. На юге за день было тихо. Всё это было наблюдением — то самое слово, ради которого Дёмин вчера провёл в тетради отдельную графу.

Гришин поставил на карту две медные гильзы.

— Обычно держали шестёрку южнее, пару — над северной, — сказал он. — Завтра могу оставить так. Могу поменять. На оба места силы нет. Что скажете?

Дёмин подвинул к себе донесения и прочёл ещё раз. Хромов стоял у стены, не вмешивался; он в таких разговорах всё ещё больше слушал, чем говорил. Я смотрел на две гильзы и вспоминал не этот стол.

В памяти была школьная стрелка на большой карте: от Днепра — к Смоленску. Крупная, жирная, без просёлков, деревень и отдельных переправ. Я знал, что через несколько дней здесь начнётся уже не отход от границы, а другая мясорубка, со смоленским именем. Знал направление и срок с точностью учебника: скоро, восточнее, хуже. На военной карте передо мной северная дорога как раз уходила туда, куда смотрела та стрелка.

Совпадение легло слишком удобно.

— Главная группа придёт к северной, — сказал я. — Пыль не от обозов. Дорога суше, подход к воде прямой. Южную они третий день видят, а северную только нащупали. Шестёрку надо ставить туда. На юге оставить пару и пост у поля.

Дёмин поднял карандаш.

— «Придёт» — это наблюдение или предположение?

Вчера этот вопрос мне нравился. Сегодня мешал.

— Вывод по трём наблюдениям.

— Вывод, — повторил он и поставил на полях короткую черту. — Тогда я бы написал: «вероятнее северная». Не «придёт».

Гришин не торопил. Он смотрел не на меня — на дорогу, будто мог разглядеть на бумаге ту самую пыль.

— Если главный удар будет южнее, одной парой его не свяжешь, — сказал он.

— Не будет главного южнее. Там может пройти разведчик, может прийти мелкая группа. Девятку бомбовозов туда не поведут, когда северная дорога открывает ход на Смоленск.

Вот тут следовало остановиться. Я уже сказал больше, чем позволяли донесения. Но уверенность иногда похожа на моторный гул: пока он ровный, не замечаешь, как давно перестал слушать отдельные цилиндры.

Гришин передвинул одну гильзу к северной переправе, вторую оставил у южной.

— Шестёрка север, пара юг, — решил он. — Южную пару поведёт Дёмин. У него рация берёт лучше. С земли — красная ракета при подходе группы. Аэродром не бросать: машины после работ сразу растаскивать под деревья.

Потом ткнул ногтем между двумя гильзами.

— И чтоб ясно было. Предложение твоё, приказ мой. Если промахнёмся, каждый отвечает за своё. Ты — за то, что сказал как наверняка. Я — за то, что поставил по твоему слову шесть машин.

Я услышал обе половины. Запомнил только вторую.

На рассвете северная переправа лежала под нами целая и пустая для немца.

Вода блестела между крыльями, по настилу ползли на восток грузовики, с западного берега к нему тянулись подводы. Мы шли шестёркой: моя пара выше, две ниже, с разносом, чтобы не собраться в один удобный клубок. Солнце поднималось за правым плечом. Подходить к нам с его стороны было трудно — мы сами заняли свет.

Первые полчаса я считал это подтверждением. На дороге стояла пыль. Значит, донесение верно. Потом пыль осела, а немец не пришёл. Ещё через двадцать минут по настилу прогнали стадо — коровы упирались, срывались в воду, солдаты били их ветками. Война внизу делала своё дело и без моих стрелок.

В наушниках трещало. Сквозь треск один раз пробилось чужое дыхание, потом два обрубленных слога.

— Юг… девять… бомб…

Дёмин.

Я прижал ларингофон и отозвался, но ответа уже не разобрал. Помеха забила всё. В ту же секунду на юге, там, где за лесом лежало наше поле, поднялась красная ракета. Даже с двадцати километров она была видна — тонкая, нелепо медленная царапина над землёй.

Потом за ней вырос дым.

Один столб. Второй.

— Разворот! — голос Гришина прорезал треск. — На юг. Соколов, веди.

Я бросил машину на крыло. Шестёрка развернулась не сразу: нижним парам понадобилось собрать строй, одна провалилась ниже, Хромов удержался справа и сзади. Мы дали полный газ.

Двадцать километров — немного, если смотреть на карту. Четыре минуты, если мотор вытянет среднюю в триста. Но это четыре минуты после того, как тебя уже позвали.

Стрелка масла полезла вверх. Я держал обороты. Впереди дым расползался по ветру и закрывал низкий край неба. Между чёрными полосами мелькнули белые разрывы — бомбы ложились у переправы. Потом один раз блеснуло ярко, с желтизной. Горючее.

У поля девять «Хейнкелей» прошли тремя звеньями. Они пришли с юго-запада под рваной утренней облачностью, вышли к реке ниже, чем их ждали, и успели лечь на боевой курс прежде, чем пост дал ракету. Южная пара встретила их одна.

Дёмин сделал то, чему сам учил молодых: не кинулся в середину строя. Зашёл сбоку снизу, дал одну очередь по замыкающему и ушёл под него, не потеряв ведомого. Верхнее прикрытие сразу свалилось следом. Два «фридриха» отрезали пару от второй атаки и погнали к земле. Пока Дёмин вытаскивал ведомого, бомбовозы отработали по переправе и краю аэродрома.

Мы успели к их отходу.

«Хейнкели» тянули на запад уже без бомб, тяжёлые не от груза — от строя. Восемь держались двумя неровными группами. Девятый отстал, просел и дымил левым мотором: дёминская очередь всё-таки достала.