…Никола служил альву не так уж долго, но успел усвоить одно: князь ничего и никогда не делает просто так, без смысла и дальней цели. Поэтому не задал ни единого вопроса. Хотя они вертелись на языке. И ещё — альв был на диво проницателен. Эти самые вопросы он читал по лицу своего подручного так ясно, словно те были написаны на лбу.

— Он грек, причём киприот, — негромко сказал князь по-русски, когда они поднялись в кабинет. — Присмотри за ним. Сдаётся мне, этот парень может оказаться неплохой отмычкой к одному уютному острову. Или не он сам, а его родственники… Кстати, не умер ли сегодня в городе человек без родни, отдалённо похожий на нашего… гостя?

— Я узнаю, князь, — Никола уже понял, чего хочет господин. — Одежду пленника велю не выбрасывать.

— Хорошо. Готовь курьера в дорогу. Отпишу сестре.

15

Если кто-то думает, будто императрица-мать всю дорогу только и делала, что глядела в окошко кареты, да будет ему стыдно. Потому что Раннэиль вела себя так, будто в неё вселился дух покойного супруга. Если где-то шла стройка — неслась туда, проверяла, хвалила и награждала отличившихся, наказывала виновных. Если рядом обретались армейские магазины с провиантом — обязательно сворачивала туда, причём внезапно. Пару раз пришлось кое-кого посадить на цепь за воровство. Палки, подобно Петру Алексеевичу, альвийка по понятной причине не использовала, а рубить мечом — это слишком. Воры должны были если не вернуть украденное, то отработать за свою вину.

Южнее Переволочной ранее простиралось Дикое Поле, опасное и безжизненное в смысле присутствия людей. Но вот уже второй год здесь даже зимой земля гудела от бесчисленных тележных поездов, а былой Чёрный Шлях стал наезженным Таврийским трактом. Он уже не справлялся с товарным потоком, а значит, назрела необходимость в основании городов по Днепру. Об этом, да и о многом другом, Раннэиль успела поговорить с сыном, пока ехали в Тавриду, и нашла, что её мальчик рассуждает вполне как взрослый. «Не слишком ли рано?» — подумала она.

После смерти батюшки сынок сильно изменился. Не только вытянулся и в плечах стал потихоньку раздаваться, хоть и рановато ещё, одиннадцать лет всего. Знающие люди говорили, будто в его годы Пётр Алексеевич тоже прежде срока стал мужать. Другое беспокоило мать: Петруша словно маску надел. Внешне всё тот же открытый, искренний мальчик, пусть и вспыльчивый. А под оной маской будто кто-то иной затаился — взрослый, умный, хитрый, скрытный и опасный. Свой двор стал собирать, причём, по тем же самым принципам, что и его отец — по пользе отечеству. Иными словами, настоящий альв из Дома Таннарил. И это приводило Раннэиль в замешательство.

Дитя не должно быть таким. Даже царское. Даже если оно само носит императорский титул.

Альвийка успокаивала себя тем, что её сын, как и Пётр Алексеевич, унаследовал престол в раннем возрасте, а это само по себе сказывается на юном государе. С другой стороны, иначе и быть не могло. Супруг знал, что уйдёт в мир иной, вряд ли увидев сына повзрослевшим, и учил Петрушу как будущего царя. И она сама это знала. Но сердце матери всё равно щемило и болело. Она была младшей дочерью Высшего из Высших. По обычаям своего народа, воспитывалась в доме одного из старших братьев и даже не помышляла ни о какой короне. Наследника же князь и княгиня учили сами — именно как возможного восприемника власти. И этот брат всегда казался младшим кем-то возвышенным, но чуждым, посредником между миром альвов и богами. Никто, кроме отца и матери, не ведал, о чём он думает.

И именно таким сейчас понемногу становится её старший сын. Одна надежда — что Петруша унаследовал не только матушкину методичность, но и батюшкину стихийность.

«Приедем в Тавриду — поглядим», — решила Раннэиль. И вскоре убедилась, что не стала делать скоропалительных выводов.

'…Ея Величество Императрица-мать отставила канцлера Остермана от дел, препоручив их вице-канцлеру графу Кузнецову. Однако послу фон Вратиславу отправила богатые дары и письмо с приглашением посетить Таврическую губернию — бывшее Крымское ханство. Посему считаю, что отставка канцлера не есть свидетельство перемен в Петербурге. Русские как ориентировались на союз со Священной Римской Империей, так и ориентируются. Усиление связей с Пруссией даст им несколько лет спокойствия, однако со сменой монарха начнёт расти напряжение между Петербургом и Потсдамом.

Что касается Версаля, то здесь совершенно согласен с Императрицей: нельзя одной рукой кормить врагов России, а другой писать любезные письма и намекать на возможный брачный союз между юным Императором и французской принцессой. Кроме того, католическая партия при дворе Короля вряд ли позволит осуществить подобный альянс, ведь принцессе, если она желает быть коронованной, придётся принимать православие. Ирония в том, что французские монархи, начиная с Филиппа Первого, сотни лет при коронации приносят клятву на православном Евангелии, что стало очевидно во время высочайшего визита Его Императорского Величества Петра Алексеевича в Париж. Мне рассказывали, с какими непередаваемыми лицами французские вельможи наблюдали, как Его Императорское Величество свободно читает текст, который они полагали написанным на некоем древнем забытом языке.

Восточная политика Петербурга куда менее понятна нам, европейцам, однако альянс России с Персией полагаю слабым. Надир отменный полководец, однако, как доносят верные люди, всё чаще проявляет признаки безумия. Видимо, именно по этой причине Его Светлость князь Альвийский Михаил Таннарил, ныне губернаторствующий в новообретённых закавказских провинциях, не только держит под ружьём несколько отменных полков, но и набирает новые из числа казаков, альвов и местных жителей. Предлог очевиден: близка граница с владениями Османской империи. Однако у меня нет ни малейших сомнений в том, что Его Светлость, дядя Императора, без колебаний двинет войска против Надира. Учитывая возраст светлейшего князя — ему, если верить альвам, лет через пятнадцать исполнится восемь полных столетий — можно счесть Надира сущим ребёнком рядом с этим непостижимым существом. Да, русским придётся непросто, особенно если австрийцы снова потерпят поражение. Но и персам я также не завидую. Без Надира эта несчастная страна снова обрушится в междоусобную войну, чем не преминут воспользоваться османы…

Что же до нашего благословенного королевства, то Ея Величество Императрица-мать изволила дать графу Кузнецову полномочия действовать по его собственному усмотрению. Буде у Вашего Королевского Величества возникнут некие затруднения, флот Вашего царственного брата Петра Петровича будет готов прийти на помощь. Однако уверен, что Вам и Его Королевскому Величеству, Вашему супругу, таковая помощь не понадобится, дабы не пробуждать в шведах излишней неприязни. Ея Императорское Величество изволила намекнуть, что в руках Его Королевского Величества Карла Тринадцатого есть всё необходимое. А решимости ни Его Королевскому Величеству, ни Вашему Королевскому Величеству, дочери Петра Алексеевича, не занимать.

Ваш вернейший слуга Герман Цедеркрейц'.

Эпистолу от шведского посла в России Лиза прочитала в парке, на прогулке с детьми. Бумагу доставили курьером от её мужа-короля: Карлуша всегда так делал, когда следовало таиться даже от собственного окружения.

Содерстрём намедни донёс: корни заговора в риксдаге, армия и флот оным не затронуты. Более того, генералы и высшее офицерство готовы в буквальном смысле разнести парламент, ограничивающий королевскую власть, в щепки. Но Лиза ведала и иное: стоит королю разогнать риксдаг и въехать в тронный зал на штыках драбантов, как те же генералы и офицеры начнут требовать немедленной войны. Желательно с Россией.

Война будет в любом случае. Но Лизе нужен был прецедент, который направил бы ярость шведов на иную цель. И ниточку, способную к оному прецеденту привести, принёс всё тот же Содерстрём.