Ветер к ночи зашёл с другой стороны, и стало слышно дорогу.

Никитина сбили шестого июля. Восьмого его увезли — нога и кисть. С тех пор я знал про него ровно столько же, сколько знал девятого июля, и к февралю это перестало быть просто незнанием и стало отдельным делом, которое я таскал с собой, как таскают в кармане ключ от двери, которой больше нет.

В декабре я уже смотрел там, где мне смотреть было можно. Его там не было. Это ничего не значило: в тех списках его и не должно было быть.

Десятого февраля меня привезли на пункт, который стоял в стороне от города, потому что города ещё не было — то есть он был, но не наш.

Пункт стоял в двух хатах и сарае. В сарае держали имущество, в хатах работали. Снаружи всё выглядело беспорядочно: во дворе стояли машины, у машин ждали люди, и каждый второй ждал не того, за чем приехал.

Во дворе ждали давно. Женщина в платке поверх шапки стояла у крыльца и никого не спрашивала — просто стояла лицом к двери. Ей дважды сказали, что не здесь. Она кивала и оставалась.

Я нашёл, кого искал, во второй хате. Он сидел за столом у окна, и стол был завален так, что бумаги лежали двумя слоями: нижний, который уже не разбирали, и верхний, который ещё разбирали.

— Капитан Соколов. Инспектор по технике пилотирования, управление армии.

— Слушаю.

— Мне нужно посмотреть строевые списки. Не ваши. Одной части, за июль сорок третьего и дальше.

Он поднял голову. Он был немолодой, с воспалёнными веками, и говорил тихо — не из вежливости, а потому, что громко ему было тяжело.

— Зачем?

— Ищу человека.

— Своего?

— Не моего. Служили вместе.

— Он живой?

— Не знаю.

Он посмотрел на меня и потёр глаз ребром ладони.

— Не дам, — сказал он.

— Я понимаю.

— Это вы так говорите. Все говорят «понимаю» и стоят дальше. — Он отодвинул верхний слой бумаг, чтобы освободить себе локоть. — Списки чужой части я вам не покажу, потому что они не мои и не ваши. Я их не имею права давать даже вам, даже если вы придёте с бумагой от вашего управления. Ваше управление к той части отношения не имеет.

— А кто имеет?

— Тот, кто её ведёт.

— А если человек из неё выбыл?

— Тогда он уже не в списке. Он в другом месте.

— В каком?

— Вот это и есть ваш вопрос, — сказал он. — А вы мне задали не его.

Я постоял.

— Извините, — сказал я. — Я плохо спросил.

Он в первый раз посмотрел с интересом.

— Раненый?

— Восьмого июля увезли. Перелом ноги и ожог кисти.

— Тогда вам не сюда. Вам туда, где его лечили. И не самому.

— А как?

— По этому человеку — через того, кому положено спрашивать. Отдельным запросом: фамилия, год рождения, число выбытия, ранение и часть — та, из которой выбыл, а не та, в которой вы служите.

— И ответят?

— Может, ответят. Может, не ответят. Может, ответят через два месяца, что данных нет, — и это тоже будет ответ.

Он подтянул к себе верхний слой обратно.

— Вы не думайте, что я вам дверь закрываю, — сказал он. — Я вам показываю, в какую стучать. В эту не надо: тут вам никто не откроет, и правильно сделает.

— А если бы открыли?

— Тогда бы вы завтра пришли ещё раз, и не вы, а кто-нибудь другой, и не за товарищем, а за чем-нибудь похуже. — Он пожал плечами. — Их же не по одному ищут.

— Сколько таких к вам за день?

— Вы сегодня четвёртый.

— И всем отказываете?

— Всем. Двоим ещё и объяснил, куда идти.

— А почему не всем?

— Потому что не все слушают, — сказал он. — Вы дослушали. Это редко.

Я вышел во двор. Во дворе всё так же стояли машины и ждали люди. Один спросил у меня, не знаю ли я, где принимают по вещевому. Я не знал.

Одиннадцатого Шепетовку взяли.

Об этом сказали утром, и сказали буднично, как говорят о том, что было решено накануне: взяли, входим, к обеду перевезут часть хозяйства.

К обеду и перевезли. Дорога в город шла между разбитой техникой — не нашей и нашей, — и техника стояла так, как её оставили, без всякого порядка, а между ней уже ходили люди с лопатами.

В городе было пусто и людно разом: улицы стояли пустые, а во дворах были люди. У колонки собралась очередь с вёдрами. На одной стене мелом написали, чей теперь дом, и почерк был не здешний.

Тех, кого перевезли от управления вместе с нами, разместили в двух уцелевших домах и в третьем, у которого уцелел первый этаж.

Полевой медицинской службе отвели школу. В школе было тепло. Запах там был такой, что потом держался весь день и не выветривался ни на улице, ни за едой.

Старшего инспектора я нашёл к вечеру. Он стоял в коридоре и подписывал что-то на подоконнике.

— Соколов.

— Я вас искал.

— Я знаю. Идёмте.

Мы вошли в комнату, где было холодно и пахло извёсткой. Он сел, я сел.

— Объяснение написали?

— Написал одно.

— Одно из скольких?

— Из трёх.

— Ясно.

Он не стал спрашивать про остальные два. Он положил мою бумагу перед собой и разгладил её.

— Дальше. Что у вас за поиск?

Я рассказал: Никитин, шестое июля, восьмое, нога, кисть, декабрь, отказ десятого.

— Отказали правильно, — сказал он.

— Знаю.

— Хорошо, что знаете. Дальше слушайте и не перебивайте.

Он взял чистый лист.

— Это два разных дела. Первое — где ваш человек. Второе — что у вас в бумагах. Они не пересекаются, и вы их не будете смешивать. Как только вы их смешаете, вам закроют оба.

— Понял.

— Не поняли, но записали.

Он писал и говорил одновременно, и это у него выходило.

— По первому. В этом случае через медицинскую службу пойдёт отдельный запрос: фамилия, год рождения, часть, из которой выбыл, число выбытия, характер ранения. Никаких «прошу разыскать боевого товарища». Никаких «по личной просьбе». Напишем только, что проверяем судьбу лётчика, выбывшего из названной части по ранению. Это предмет этого запроса — и не шире.

— А это правда?

— Это верно, — сказал он. — Правда бывает шире, чем нужно. Верно — ровно столько, сколько нужно.

Он дописал и повернул лист ко мне.

— Читайте. Если год рождения не помните — не выдумывайте, поставьте прочерк.

Я не помнил. Я поставил прочерк, и прочерк вышел кривой.

— Этот запрос подпишу я, — сказал он. — Не потому что не доверяю. От вашего имени здесь его не примут.

— Ясно.

— И ещё. Ответ придёт не вам. Ответ придёт сюда. Вам его покажут.

— А если не покажут?

— Покажут, — сказал он. — Я вам за это отвечаю.

Он сложил лист вдвое и посмотрел на меня.

— Теперь второе. Завтра вас вызовет человек. Не ко мне — к себе.

— Кто?

— Майор. Из СМЕРШ. Фамилия Ратников.

Я ничего не сказал.

— Не по вашему объяснению, — прибавил он. — Точнее, не только. Материалы по вам заведены ещё в сорок первом. Их вёл Веселов, тогда в полковой военной контрразведке. Теперь их передают Ратникову.

— Кому передают?

— Ему.

— Зачем сейчас?

— Затем, что бумаги не лежат вечно. Их или закрывают, или передают. — Он встал. — Отвечайте на вопросы, которые он задаст. На которые не задаст — не отвечайте.

— А если задаст такой, что лучше бы я сам?

— Тогда сами, — сказал старший инспектор. — Но не раньше, чем он спросит по предмету.

Запрос он подписал при мне и отдал мне же — отнести.

Отнёс я его вечером, в школу. Куда нести, было написано мелом на двери, косо и крупно. Приняли молча, поставили штамп и сказали, что ответ пойдёт по адресу отправителя.

— Долго?

— Как когда.

Больше я не спрашивал: тот, кто принимал, уже смотрел мимо меня, на следующего, а следующих было много и они стояли не за этим.

Двенадцатого меня позвали к десяти.

Ратников работал в комнате с окном, забитым фанерой, и потому при лампе. Лампа была керосиновая, с закопчённым верхом стекла, и от неё на потолке стоял ровный круг.