— А… коли не забудет?

— А коли не забудет, так клистир ей пропишем, с чем-нибудь живительным, чтоб не сиделось за ломберами да фараонами.

Фике смотрела на деверя широко распахнутыми глазами. Кошмар, только что казавшийся концом света, на глазах превращался в блестящую, сокрушительную ловушку для прусского короля.

Она медленно поднялась с кресла, вытерла слезы рукавом платья и низко, с глубочайшим благоговением поклонилась государю.

— Я всё сделаю, братец. Каждое слово напишу, как прикажешь.

— Вот и умница, — Пётр ласково хлопнул её по плечу. — А теперь умойся да вели подавать чай с калачами. Павлушка скоро с обсерватории вернется — негоже, чтоб муж застал молодую жену зарёванной. А то, чего доброго, решит, будто я тебя за что-то отругал.

Фике — нет, не Фике, а Екатерина Алексеевна — слабо улыбнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Спасибо… брат.

В свои неполные пятнадцать она уже понимала, что рано или поздно жизнь научит её лгать и притворяться. Но сейчас именно нежелание делать сие её и спасло. Осталось лишь положиться на слово нового родственника, что он спасёт её непутёвую маменьку.

18

Ни в чём не повинная фарфоровая чашка — из драгоценного сервиза, подаренного когда-то Людовиком XV покойному отцу — с глухим сухим звоном разлетелась в пыль о массивный гранитный косяк камина. Его величество король Пруссии изволил гневаться.

— Змея! — орал Фридрих, не обращая внимания на испуганно заскуливших у его сапог левреток. — Подколодная схизматическая гадюка! Дочь прачки и плотника с короной! Прусская королева… Чёрт бы побрал тот день, когда покойный папенька затащил меня под венец с этой стервой!

Король задыхался. Лицо его пошло багровыми пятнами, тонкие сухие губы брызгали слюной, а парик съехал на ухо. В кулаке он судорожно комкал депешу кёнигсбергского бургомистра, доставленную загнанным насмерть эстафетным курьером полчаса назад.

— Она созвала ландтаг! — взвизгнул монарх, круто разворачиваясь к застывшему в дверях Винтерфельду. — Собрала сословия! Вышла к юнкерам в драгунском мундире, выхватила палаш и объявила меня сумасшедшим! Меня! Законного короля и её венчанного мужа! И эти кёнигсбергские свиньи, эти продажные торгаши и тупоголовые остзейские бароны упали на колени и закричали: «Виват королеве Наталье!»

Генерал-майор Винтерфельд сокрушённо опустил глаза.

— Хуже того, сир, — осторожно подал он голос. — Доносят, что её величество огласила перед ландтагом тайну Шпандау. Она прямо заявила рыцарству, будто вы наводняете соседние страны порченой монетой, и поклялась защитить сословия от неизбежного русского возмездия.

— Растрепала! — Фридрих с размаху ударил кулаком по столу, опрокинув коробочку с песком. — Бабья дурь! Язык без костей! Раззвонила всем про монету! И как ухитрилась узнать? В моём окружении точно затаились её крысы!.. Вы понимаете, Ганс, что это значит? Теперь ни один чёрт в Европе не поверит в «случайную ошибку» минцмейстеров! Петербург и Стокгольм взвоют от ярости! Пётр и Елизавета поднимут такой крик, что Мардефельда в Петербурге не вышлют — его бросят в казематы Шлиссельбурга прежде, чем он успеет сжечь посольский архив! А шведы начнут готовиться к высадке десанта под Штральзунд, едва переварят британский приз! Наш союз разорван! В клочья!

Король не сказал: «И я сам тому виной», — но оно прямо-таки витало в воздухе и вызывало всеобщую неловкость.

В этот момент из тёмного угла кабинета, мягко ступая по ковру, выступил старший из братьев-монетчиков, Фейтель Эфраим. Лицо коммерсанта было серым, как мокрый пепел, а руки судорожно сжимали кожаный бювар с ведомостями плавилен.

— Ваше величество… — заикаясь, пролепетал банкир. — Если тайна раскрыта… если королева объявила о Шпандау всенародно… Быть может, следует немедля остановить прессы? Погасить печи, переплавить готовые тиражи фальшивых рублей и далеров обратно в бруски, сжечь штемпели и уничтожить любые улики, дабы…

Фридрих замер, медленно повернув голову к монетчику. Взгляд короля сделался столь страшным, мёртвым и стеклянным, что Эфраим инстинктивно втянул голову в плечи.

— Уничтожить? Погасить печи? Вы в своем уме? — монарх наклонился к самому лицу финансиста, обдав его запахом кислого потсдамского табака. — Раз уж Наталья сожгла за мною мосты, раз война с Россией теперь неизбежна — так какого чёрта мы должны прятать оружие? Денежная война началась! Чеканить! Больше! Дробить медь, совать олово, удешевлять сплав ещё на пять долей! Пусть прессы в Шпандау стучат день и ночь без передышки!

Фридрих яростно оскалился. Оправдываться он ни перед кем не собирался, и, чувствуя себя загнанным в западню зверем, решил атаковать.

— Если русские и шведы идут на нас войной — мы обязаны отравить их кровь! Выбрасывайте эти фальшивки через Силезию, через Польшу, через венгерских факторов! Скупайте всё: сукно, овёс, пеньку, свинец! Пусть рынки Лифляндии и Курляндии захлебнутся этой дрянью! Пусть полковые казначеи Румянцева платят своим солдатам мусором под видом серебра! Мы подорвём их тылы изнутри! Продолжать работу, Эфраим, даже если вам придётся совать под пресс собственную требуху!

Банкир поклонился чуть ли не до пола и выскользнул за дверь, пятясь как рак.

Винтерфельд перевёл дыхание.

— Сир… Если Кёнигсберг признал власть королевы, а связь с Петербургом потеряна, Балтийский флот Сенявина не станет медлить. А шведы…

— Шведы не посмеют сунуться на континент, покуда Врангель завяз в разграбленном Лондоне, — отрезал король, подходя к карте. — Но Штральзунд… Да, Штральзунд — единственная заноза. Елизавета спит и видит, как бы вернуть Померанию. Приказ коменданту Штральзунда: немедля усилить бастионы, насыпать новые равелины, завезти провиант на шесть месяцев и заминировать подходы с моря! Если проклятые шведы вздумают высадить десант — они должны сломать зубы о наши валы!

— А что с востоком, ваше величество? Румянцев держит сорок тысяч в Лифляндии.

— Румянцев будет ждать приказа из Петербурга, а Пётр — созывать свой неповоротливый Сенат, — глаза Фридриха блеснули хищным расчётом. — Мы должны ударить первыми, пока они не готовы. Туда, где нас меньше всего ждут: в Курляндию! Мы сомнём герцогство, выйдем к Двине и отрежем Кёнигсберг от русских границ прежде, чем моя дорогая жёнушка успеет попросить братца о помощи! Готовить диспозицию на Митаву, Ганс!

— Будет исполнено, сир…

Генерал уже взялся за ручку двери, когда в кабинет торопливо вошёл дежурный кабинет-секретарь Эйхель, неся на серебряном подносе запечатанный тонким жёлтым воском конверт без обратного адреса.

— Ваше величество… Из Санкт-Петербурга. С нарочным немецким купцом через Мемельскую таможню. Тайная метка Цербстского дома.

Фридрих вскинул брови, выхватил пакет, сломал печать и жадно впился глазами в убористые строки, выведенные аккуратным девичьим почерком. Письмо было от Фике.

Король читал, и по мере чтения свинцовая тяжесть, давившая ему на плечи последние сутки, начала медленно отступать.

'Дражайший мой родич и всемилостивейший государь! Слёзно молю ваше величество о пощаде для моей бедной, неразумной маменьки! Заклинаю вас христианским милосердием не предавать её публичному позору! Я сделаю всё, слышите, всё, что прикажет ваша королевская воля, лишь бы спасти матушку от долговой ямы!

Здесь всё не так благополучно, как кажется из Европы. Двор раздирают распри. Вчера государь Пётр и супруг мой Павел при мне едва не забили тростями обер-шталмейстера Лопухина: открылось, что поставщики армейского сукна и кожи отправляли в гвардейские полки чистейшую гниль. Казна, выделенная на сие, растрачена, а мундиры разваливаются от сырости. Молодой князь Александр Меншиков, коего государь приставил к хлебным магазинам, пошёл по стопам покойного светлейшего родителя: зерно разворовано, на складах недостача в тридцать тысяч четвертей ржи, и в Адмиралтействе только и делают, что ищут виноватых. Государь в ярости, но вынужден молчать, дабы не бунтовать полки.