В тот год хватило на пять комбайнов из одиннадцати, остальные накрыли рубероидом, старыми транспортёрными лентами и щитами, и все понимали, что за зиму под этим наберётся снега и весной мы опять будем выгребать из бункеров воду.

Веник по этому поводу написал.

Он написал служебную записку про необходимость приобретения укрывного материала, приложил расчёт по площадям и подал Сомову, и Сомов её взял, прочитал и молча положил в папку.

— Не дадут, — объяснил он Венику.

— Я знаю. Но пусть будет.

Сомов на него посмотрел и в первый раз на моей памяти ничего не возразил.

А я в тот день, слезая с кабины в последний раз, поймал себя на дурацком чувстве.

Мы отработали шестьдесят четыре дня. Я в этой кабине с первого августа провёл больше времени, чем дома, и знал в ней каждый звук, и разговаривал с ней вслух.

И вот всё, и до июля она стоит под рубероидом.

Санька в это время сливал воду.

— Дядь Петь.

— Ну.

— А в июле её опять из-под этого доставать?

— Опять.

— Дурдом.

Это было, по-моему, самое длинное высказывание, которое он сделал за всю уборку.

Назначили мы, кстати, раньше — первого октября, в субботу, за два дня до конца.

Сели у Тихоновых, вчетвером, и никто уже не плакал и не поджимал губ, потому что всё было решено заранее, каждым по отдельности, и оставалось назвать число.

— Двадцать девятое октября, — назвала тётя Нюра.

— Суббота?

— Суббота. До Казанской.

Мать посчитала на пальцах.

— А мясо?

— Мясо перекупим. Кузнецовы в октябре колют.

И всё.

Я сидел за тем же столом, на том же месте, и смотрел на скатерть, и никакого чувства у меня по этому поводу не было вообще — ни облегчения, ни досады, ничего.

Людка сидела напротив и смотрела на меня.

Смотрела она недолго, секунды две, и потом стала разливать чай.

А я согласился с числом и стал думать про то, что на Сухом логу двадцать гектаров всё равно уйдут под снег и что списывать их будет Зина.

Ответ из района пришёл десятого октября.

Пришёл он не Венику и не председателю, а в правление, официальной бумагой из районного объединения «Сельхозтехника», с исходящим номером и с двумя подписями.

Я его прочитал у Зины на столе, стоя, вверх ногами, как обычно.

Смысл был такой.

По акту от первого сентября проведена проверка. Факт расхождения фактических остатков с данными учёта подтверждён частично: вместо одиннадцати тонн трёхсот килограммов установлено расхождение в четыре тонны двести. Причины расхождения — неудовлетворительное состояние учёта, отсутствие поверки измерительных средств, несвоевременное оформление первичных документов.

Далее шли выводы.

Первое: указать заведующему нефтескладом Кузьмину Н. Е. на недостатки в работе.

Второе: обязать правление колхоза «Заря» привести учёт горюче-смазочных материалов в соответствие.

Третье: провести поверку мерных устройств в срок до первого декабря.

Четвёртое: о принятых мерах доложить.

Я дочитал и посмотрел на Зину.

— Четыре двести?

— Четыре двести.

— А куда делись семь?

— А семь, — Зина отложила ручку, — за месяц оформили.

Оформили их, разумеется, законно.

За тот месяц, что бумага ходила по району, Кузьмин привёл в порядок всё, что можно привести в порядок за месяц: подписал задним числом накладные, которые лежали неподписанными с августа; оформил акты на подтоварную воду и на естественную убыль; списал то, что списывается по нормам при перекачке и хранении в жару.

Ничего противозаконного он при этом не сделал.

Все эти нормы существуют, потому что солярка действительно испаряется, действительно отстаивается с водой и действительно теряется при перекачке, и весь вопрос всегда только в том, применяешь ты эти нормы к тому, что было, или к тому, что тебе нужно.

Он применил их к тому, что ему было нужно.

Оставшиеся четыре двести он закрыл собой: написал объяснительную, признал недостатки в учёте и согласился на удержание.

Удержали с него, если я правильно помню, рублей триста.

Триста рублей — это два его оклада.

— И это всё? — спросил Веник.

Он спросил это у меня, вечером, на крыльце конторы, куда я вышел покурить, а он вышел следом.

— Это всё.

— Но ведь установлено расхождение.

— Установлено.

— И указано на недостатки.

— Указано.

— И удержано.

— И удержано. Триста рублей. И поверка мерных устройств до первого декабря, которую всё равно никто не сделает, потому что поверять их надо в районе, а очередь на поверку до марта.

Он молчал.

Он стоял, поправлял очки и, судя по лицу, честно пытался понять, что именно не сработало.

— Я думал, — выговорил он наконец, — что если факт установлен, то дальше следует какое-то решение.

— А это и есть решение.

— Это не решение. Это формулировка.

Тут он был прав абсолютно.

И я в тот момент мог бы ему объяснить, что бывают такие устройства, в которых формулировка и есть решение, и что чем дальше, тем этих устройств будет больше, и что через сорок лет вообще ничего другого не останется, — но объяснять это человеку в октябре восемьдесят третьего года было бы издевательством.

— Эдуард. А чего ты хотел?

— Я хотел, чтобы это прекратилось.

— Что прекратилось?

— Чтобы солярка была там, где написано, что она есть.

Я затянулся.

— А чтобы у нас была труба на ферму, ты хотел?

Он посмотрел на меня.

— Это шантаж.

— Это не шантаж. Это описание.

Он не сдался.

Вот что надо про него понимать, и вот чего я в июне про него не понял: он не сдаётся вообще никогда, и не потому, что упрямый, а потому, что у него нет механизма сдачи.

Обычный человек, получив такой ответ, делает вывод: писать бесполезно.

Ганин сделал другой вывод.

Он сел и написал в правление служебную записку — предложение о введении ежемесячной инвентаризации остатков ГСМ с составлением акта за подписями трёх лиц, с приложением формы акта, которую он тут же и разработал.

Форму он отпечатал в трёх экземплярах.

— Ты понимаешь, что тебе её не утвердят?

— Понимаю.

— Тогда зачем?

— Затем, что когда её через два года утвердят, — отозвался Ганин, — она уже будет написана.

Я на это не нашёлся что ответить.

Форму, кстати, потом утвердили — года через полтора, когда про неё все забыли и никто уже не помнил, кто её составил.

А про самогон Веник узнал в октябре.

Узнал он не от меня и не от мужиков, а самым дурацким образом: пошёл на стан снимать наглядную агитацию на зиму, отодрал фанеру от стенки вагончика и обнаружил за ней ветошь и след от бидона.

Следа он бы, наверное, не понял.

Но там же, за фанерой, лежала пробка от фляги.

Он пришёл ко мне с этой пробкой.

Пришёл в мастерскую, отозвал в сторону и показал её на ладони, как показывают вещественное доказательство.

— Пётр Сергеевич. У меня вопрос.

— Ну.

— За стендом по охране труда на полевом стане хранили самогонный аппарат?

Я посмотрел на пробку.

Врать ему было бесполезно и, если честно, стыдно.

— Хранили.

— Двадцатого сентября?

— Двадцатого сентября.

— Во время работы районной комиссии?

— Во время работы районной комиссии.

Он помолчал.

Я приготовился к чему угодно: к возмущению, к тетрадке, к вопросу, знал ли председатель.

— То есть, — проговорил Ганин медленно, — стенд использовался.

— Использовался.

— Ясно.

Он положил пробку в карман, повернулся и ушёл.

Больше он к этому не возвращался никогда, и я до сих пор не знаю, что он в тот момент понял и понял ли он что-нибудь вообще.

Пробку он, по-моему, оставил себе.

Кузьмин со мной после этого не разговаривал два месяца.

Не ругался, не грубил — просто перестал разговаривать сверх необходимого.