Никола поклонился, сверкнув глазами:

— Не беспокойтесь, княже. Концы будут в воде, а золото в вашей казне.

— Помни главное, Никола: никакой крови на виду. Османский диван должен верить, что на границе с Россией царит благословенный покой. Пусть столяр вырезает свои подставки, пусть великий визирь строит планы восстановления торговли. Но наш порох должен быть сухим, а клинки наточены так, чтобы при первом же признаке нападения мы отсекли Порте руки по самые плечи. А они нападут, помяните моё слово.

Князь повернулся к узкому окну-бойнице, откуда открывался вид на рейд. Там, на воде, покачивались три новых русских бригантины нового манира с косыми парусами — лёгкие, хищные, построенные на бакинских верфях по чертежам Федосея Скляева.

— Мир — прекрасная вещь, господа мои, — тихо добавил губернатор, и в голосе его прозвучала вековая печаль существа, видевшего крушение великих империй. — Но мир на границах ислама, увы, держится лишь на острие штыка. Ступайте. И да хранит вас бог.

Все трое разом перекрестились.

В Стокгольме метель стучала в высокие стрельчатые окна недавно восстановленного королевского дворца Тре-Крунур с ожесточением осаждающей армии. Море замёрзло до самого горизонта, сковав гавань белым торосистым панцирем.

В Малом кабинете королевы Елизаветы Петровны царила деловая, почти шкиперская обстановка. Дочь Петра Великого, сохранившая в тридцать четыре года статную красоту, сидела за картой Северного моря, небрежно заломив рукава простого шерстяного платья шведского покроя. Никаких корсетов, никаких вычурных причёсок: рыжевато-золотые волосы были схвачены простой черепаховой шпилькой. Перед нею стояла кружка с крепким горячим сбитнем, сваренным по отцовскому рецепту, с мёдом и перцем.

Рядом с ней стоял её супруг — король Карл Тринадцатый. Высокий, добродушный, но по-немецки дотошный монарх-голштинец в офицерском мундире шведской лейб-гвардии сосредоточенно двигал по карте деревянные фишки с изображениями парусников.

Третьим в комнате был старый морской волк, капитан Содерстрём — начальник королевской тайной службы, чьё лицо цвета дубленой кожи казалось высеченным из гранита.

— Паритет, Эльза, — со вздохом произнес Карл, бросая деревянную линейку на сукно. — Чистейший, проклятый паритет. Адмирал Норрис держит в Ла-Манше сорок вымпелов. Наши тридцать пять линейных кораблей стоят в Карлскруне и Гётеборге. Мы пощипали их торговые караваны у берегов Норвегии, они сожгли две наши едва обжитые фактории в Ост-Индии. Но выйти в открытое генеральное сражение… Это безумие. Британия потеряет десяток кораблей и построит новые на колониальных верфях. Мы потеряем пять — и шведская казна опустеет совершенно.

Елизавета отхлебнула горячего сбитня, прищурив хитрые зеленоватые глаза.

— А казна и так трещит, Карлуша. Риксдаг мы разогнали, слава богу, английских прихвостней перевешали да по тюрьмам рассадили. Но шведские купцы уже ворчат: торговля железом и смолой с Лондоном перекрыта. Коменданты требуют жалованья для гарнизонов… Сколько мы истратили за прошлую кампанию, Густав?

— Миллион восемьсот тысяч далеров, — мрачно доложил Содерстрём, хрустнув пальцами. — И половина ушла на закупку пеньки и парусины у русских. Брат вашего величества, государь Пётр, конечно, скидку дает, но его адмиралтейские чиновники торгуются за каждый медяк так, будто они не царские слуги, а голландские жиды.

Елизавета коротко, заливисто рассмеялась — тем самым грубоватым, открытым смехом, который шведы обожали в своей русской королеве.

— А ты как думал, Густав? Петруша весь в батюшку пошёл! Он за флотское добро родную мать заставит платить, не то, что сестру. Я ему писала намедни: помоги эскадрой, вышли десяток фрегатов из Кронштадта в Северное море, напугай Георга! Знаете, что братец ответил?

Она передразнила твердый, насмешливый тон юного императора:

— «Любезная сестрица Лизанька! Рад бы пособить твоему королевскому величеству всею силою, да Балтика замёрзла, а в датских проливах ветры неблагополучные. К тому же имею заботу великую: невесту французскую к православию приучаю, да султана нового за бороду держу. Воюй уж сама, сестрица, а мы помолимся за твою викторию».

Карл покачал головой:

— Россия не полезет в нашу драку с Британией. Петру выгодно, чтобы мы обескровили друг друга на море. Пока Лондон занят нами и французами, русские купцы берут под контроль персидский шёлковый путь и диктуют цены на зерно. Мы одни, Эльза.

— Одни, — спокойно согласилась королева. — И потому бить в лоб — верх глупости. Норриса нам не разбить, осаждать английские берега нечем. Стало быть, войну надо перенести туда, где у Георга под ногами земля горит и без нас.

Она протянула тонкий палец с крупным сапфиром на золотом перстне и упёрлась им в гористый выступ на карте Британии.

— Шотландия.

Содерстрём вскинул седую голову. В глазах старого моряка блеснул хищный огонёк.

— Претендент? Молодой Стюарт?

— Именно, — кивнула Елизавета, поднимаясь во весь свой рост. — Чарльз Эдуард сидит во Франции, пропивает остатки отцовских пенсионов и строчит манифесты к кланам. Французы сулят ему золотые горы, но сами десанта не дадут — Людовик боится за свои берега. А мы не станем бояться.

Она подошла к мужу, положив руку на его плечо:

— Слушай мой план, Карлуша. Мы не станем выводить флот в Ла-Манш. Пусть Норрис караулит наши шхеры, тратя порох и провиант. Мы соберём экспедиционный корпус. Пять тысяч отборных пехотинцев, бомбардиров. Артиллерию лёгкую, трёхфунтовую, горную. И на быстроходных транспортах под конвоем шести лучших фрегатов бросим их прямо на берега Хайленда!

— Пять тысяч шведов в Шотландии? — Карл нахмурился, в уме просчитывая риски. — Но Георг перебросит из Фландрии регулярные полки герцога Камберлендского, Эльза. К тому же, не особенно я верю шотландцам. Они только обещаниями сильны, а когда доходит до дела, то у каждого лорда находятся причины увильнуть. В итоге пять тысяч отменных шведских солдат будут раздавлены полками Камберленда.

— Он не успеет, — жестко перебила королева. — Наш удар обязан быть нежданным и направленным прямо в сердце врага. Горцы же пойдут не за мямлей Стюартом, а за нашими прославленными офицерами, которые поднимут имя Претендента на знамя, но сражаться станут так, как учил их ваш двоюродный дядюшка Карл Двенадцатый. Английский торговый люд в Лондоне взвоет: падение цен в Сити, бунт в провинции, призрак новой гражданской войны!

Елизавета усмехнулась — торжествующе и зло:

— Георгу станет не до наших берегов и не до французских колоний. Он сам станет молить нас о перемирии, лишь бы шведские полки вернулись домой. Мы заставим Британию признать неприкосновенность нашего флага на всех морях, вернём себе пошлины в Зундском проливе. И закончим эту проклятую войну миром, который шведы назовут золотым веком!

В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было только, как за окнами воет балтийская метель, швыряя колючий снег в стекло.

Капитан Содерстрём медленно опустился на одно колено и поцеловал край платья королевы:

— Ваше величество… Клянусь бородой святого Олафа, покойный Карл Двенадцатый не придумал бы лучше. Когда начинать подготовку транспортов?

— Завтра, Густав, — тихо, но твердо ответил король Карл XIII, глядя на жену с восхищением, в котором сквозила готовность идти за ней на край света. — Завтра на рассвете. Мы рискуем, но в случае успеха сорвём такой куш, какой и не снился нашим предкам — викингам!

8

Свечи в кабинете первого министра его величества короля Великобритании, Шотландии и Ирландии, оплывавшие в медных шандалах, горели тусклыми жёлтыми огоньками, а за высокими узкими окнами колыхалась непроницаемая серая мгла, превращавшая Лондон в город призраков.

Генри Пелэм, ставший во главе кабинета всего четыре месяца назад, после кончины графа Уилмингтона, сидел у стола, растирая озябшие пальцы над маленькой серебряной жаровней. Рядом с ним, на краешке обитого тиснёной кожей стула, замер его доверенный помощник по иностранным делам и парламентский секретарь Томас Рамзи. Перед министром лежала пухлая стопка пергаментов, исписанных аккуратным шифром Тайного кабинета Почтового ведомства — знаменитой «Чёрной залы», где королевские дешифровщики без зазрения совести вскрывали и копировали дипломатическую почту.