— Ладно. Число мне не нужно. Завтра этих двух погоняем по указателю на земле: я буду давать положение, они — говорить, чему верят и почему. Ты придёшь.

Это прозвучало не просьбой о признании и не ловушкой. Он брал полезное в работу — так же, как Лунин брал красную строку. Отказать значило бы сделать свой страх важнее двух мальчишек, которым завтра лететь.

— Приду.

Веселов складывал несообразности в папку. Дёмин превращал их в вопросы и тут же нёс другим. От первого можно было отмолчаться. Со вторым молчание означало оставить новичка без ответа.

— Тогда спи, лётчик. Завтра сначала земля, потом опять небо. — Дёмин сунул книгу в планшет, затянул клапан и поднялся. — А про штопор ещё договорим. Не потому, что ты тайну знаешь. Потому, что строка и правда короткая.

Он ушёл к своей машине, и книгу нёс с собой — в планшете, под мышкой, как носят не устав, а то, с чем не расстаются.

Утром он приведёт двоих. Я обещал прийти. Впервые человек, заметивший во мне лишнее, получил от меня не отговорку, а срок.

Дёмин привёл двоих до утреннего развода, как обещал. Не в кабину — к пустому ящику из-под патронов. На крышке он углём нарисовал приборную доску: круг высотомера, скорость, вариометр, указатель поворота с шариком. Криво, зато крупно. Один из молодых ещё зевал, прикрывая рот кулаком; второй держал карандаш так крепко, словно сейчас будут принимать экзамен и от ответа зависит машина.

— Горизонта не видишь. Стрелка поворота ушла влево, шарик вправо, вариометр показывает снижение. Твои действия? — Дёмин постучал карандашом по угольным кругам.

— Ручку на себя.

— И землю встретишь раньше, только носом. Почему?

Молодой покосился на меня. Я стоял сбоку и молчал. Обещал прийти — не обещал спасать от каждого вопроса.

— Потому что скорость не спросил, — наконец выговорил он.

— Уже лучше. Что ещё?

Тот перечислил приборы, сбился, начал заново. Дёмин не торопил. Когда ответ закончился, он провёл карандашом четыре короткие черты на краю ящика.

— Положение. Что показал каждый прибор. Что сделал. Что вышло. После упражнения ответишь по порядку, а не «меня повело». В воздухе от такого «повело» никто умнее не станет.

Он посмотрел на меня, оставляя место для поправки.

— И где перестал понимать машину. Не после посадки вообще — в какую минуту. До неё ещё можно исправить, после неё уже спасают руки и везение.

Дёмин пририсовал пятую черту.

— Слышали? Сначала граница ошибки. Потом всё остальное.

Дальше работали они. Дёмин задавал положение, молодые собирали его по угольным кругам, спорили, один раз оба вцепились в показание вариометра и забыли про скорость. Я вмешался всего дважды. Когда с дальнего края стоянки позвали готовить машины, Дёмин стёр ладонью половину доски.

— Ты пришёл. — Он смахнул уголь с ладони о траву, будто отмечал выполненный пункт.

— Обещал.

— Завтра опять придёшь. Эти двое ещё слишком любят один правильный прибор.

Он не спросил больше ни про школу, ни про мои слепые часы. Вопрос интересовал его, пока из ответа можно было сделать занятие. Вчера это прошло мимо меня.

Под вечер эскадрилья возвращалась с боевой работы — по одной машине, по паре, кто как сумел оторваться от свалки и дотянуть до дома. Машины заходили в длинных косых тенях, катились по полю, замирали. Каждый севший лётчик привозил несколько минут боя, доступных только ему: своё небо, минуту назад залитое трассами и чужими крыльями. Через час от него оставалось «сверху» да «штук десять».

Разбор полётов у нас был и до войны, и в первые дни. Теперь он рассыпался вместе с полком. Люди садились врозь, Гришина дёргали к штабу и машинам, половина виденного не доживала до общего разговора. Он встречал очередного лётчика одним словом: «Ну?» — и получал то, на что хватало сил. «Троих гоняли». «Одного зажёг, дымил, ушёл за лес». «Сколько всего?» — «Да кто ж их считал, товарищ капитан». «Откуда зашли?» — «Сверху». Всегда сверху.

Третий день над переправой повторялось похожее. Пара падала справа, из солнечного угла, била по замыкающему и уходила вверх, не вязнув в свалке. Позавчера крайний вернулся с пробоинами в хвосте. Вчера Хромову прошили обшивку за кабиной. Сегодня ещё один лётчик привёз в стабилизаторе две рваные дыры и клялся, что немец открылся ему только первой очередью. Три раза Гришин спрашивал, откуда били, и три раза слышал: «Да сверху». Ответы лежали рядом только у меня в памяти.

Утром Дёмин заставлял двух мальчишек называть положение, показания, действие и результат по порядку. Вечером взрослые боевые лётчики ссыпали свой бой в одно слово. Ответ лежал в утренних пяти чертах: не приносить Гришину готовый вывод и не требовать веры, а поставить вопросы так, чтобы общий рисунок собрали люди, каждый со своим куском.

Был и второй расчёт. Дёмин заметил во мне лишнее не по тайному знанию штопора — он знал его сам, — а по тому, как я ставил границу правилу. Прятать следовало не факты, а авторство вывода. Если вывод рождался из десятка честных ответов, он принадлежал уже не одному подозрительному лейтенанту. С этой мыслью я пошёл к Гришину.

— Разбор после каждого вылета у нас и так положен, — сказал я. — Только сейчас он кончается на «сверху» и «штук десять». Нужна одна тетрадь, день за днём. С каждого — время, место, тип и число машин, откуда зашли, как ударили, куда ушли. Коротко. Потом стыковать ответы не только за сегодня, но и за вчера.

Гришин слушал, постукивая согнутым пальцем — не по карте на этот раз, а по голым доскам стола, будто проверял, не гнилые ли.

— Лётчики взвоют, — сказал он наконец. — Человек отлетал, чуть живой сел, а ты его вместо койки — на допрос. Свои же на тебя и взвоют.

— Взвоют, — согласился я. — Дайте три дня. Как с красной очередью.

— Не прикрывайся красной очередью. Она поймала один фильтр. Один. А чистый вылет двух машин ещё ничего не доказывает.

— Поэтому и прошу три дня, а не приказ по полку. Не найдём пользы — порвёте тетрадь.

Гришин помолчал, глядя в стену, где висела карта с загнутым от сырости углом, потёртая на сгибах до дыр. Одна незакрытая клетка уже сумела задержать самолёт, хотя вокруг спешили; этого хватало не для веры, а для пробы.

— А записывать кто? Писарь у меня один на всё, да и тот пишет как курица.

— Дёмин, если согласится. Он инструктор: умеет вытянуть точный ответ и не сделать из человека дурака. Пишет разборчиво.

Ещё вчера я назвал бы его затем, чтобы занять цепкую голову безопасным делом. После утреннего занятия такая хитрость выглядела мелко. Дёмин годился потому, что не собирал странности ради странностей: находил в них то, чему можно научить.

— Ладно, — сказал Гришин. — Попробуем. Не пойдёт — брошу, и чтоб больше я про это не слышал. — Он поднялся, давая понять, что решено, но у самого выхода задержался. — Только гляди, Соколов. Красная очередь была внутри старого регламента: техника, Лунин, моё хозяйство. А это уже разговор про то, как воевать. По строевой части. Такое замечают выше.

— Пусть замечают.

Дёмина мы нашли у машин. Он выслушал, пролистал свободные страницы планшета и спросил:

— Вы будете разбирать или допрашивать?

— Разбирать.

— Тогда первый круг вопросов ведёшь ты. На тебя сердиться уже привыкли. Я записываю и переспрашиваю там, где два ответа не сходятся.

— Идёт.

— И никакого «все видели». Кто видел — тот и говорит. Остальные молчат.

Гришин кашлянул в кулак, пряча усмешку.

— Вот потому, Дёмин, тебя и позвали.

Первый разбор по-новому вышел коряво и зло. От машин тянуло горячим маслом; остывающие цилиндры щёлкали за спинами, отсчитывая время до койки.

Лётчики стояли неровным полукругом, невыспавшиеся, и на каждый мой вопрос отвечали так, будто я клещами тянул им зуб. «Сколько было?» — «Ну, шесть». — «Точно шесть или „ну, шесть“?» — «Да не считал я их поголовно, товарищ младший лейтенант, мне там не до переписи!» Кругом посмеивались, кто-то в голос.