— Станцию не закрыли, — сказал я.

— Не закрыли. И не спасли целиком.

Он поставил точку после строки о сгоревших вагонах и перечитал оба столбца.

— Дёмина вытянул, поэтому верх оставил и бомбовозы дошли плотнее. Это причина, не оправдание.

— Есть.

— Завтра снова поведёшь, если машину дадут. Только заранее реши, кто примет группу, если уйдёшь за своим ведомым.

— Сегодня решил.

— На бумаге решил, а в воздухе второй ведущий сам догадался, что час настал. В следующий раз он должен не догадываться.

Я дописал к условию передачи одно: ведущая пара дважды качает крыльями, если может; если не может — вторая принимает группу при её уходе ниже назначенной высоты. Над станцией сегодня именно этого сигнала не хватило.

Дёмин сидел у печки, завернувшись в чужой полушубок; фельдшер стянул порез на щеке двумя полосками пластыря и запретил летать до повторного осмотра. Аркадий сушил книгу лист за листом — подцеплял ножом, прокладывал обрывками газеты, прижимал кружкой, — но несколько страниц разошлись вместе с печатью.

— Не успеете, — предупредил белобрысый.

— Тогда они склеятся в одну очень убедительную главу, — ответил Дёмин. — Полезно для краткости.

В землянке впервые за день засмеялись, но смех кончился, когда Веселов положил на стол ответ аэроклуба и попросил обещанную копию.

Он прочитал довылетный лист, затем послевылетный: на первом три пары стояли ровными строками, на втором возле ведущей было написано «ушла с повреждённым ведомым», возле второй — «приняла группу», возле третьей — «задачу продолжила». Ниже шли вагоны, воронка, шесть вернувшихся лётчиков и ни одного подтверждённого сбитого.

Веселов придержал страницы за углы, не сдвигая их друг относительно друга.

— Кто видел передачу группы?

— Вторая и третья пары, — ответил Дёмин. — Отдельно ещё не спрашивал.

— Спросите отдельно.

— Это разбор капитана Гришина, — напомнил я.

Веселов перевёл взгляд на командира.

— Я не командую разбором. Мне нужен источник каждой строки.

Гришин подвинул к нему чистый лист.

— Тогда получите после опроса. Не раньше.

Веселов не спорил: сложил обе копии рядом, выровнял края и вернул довылетную Гришину.

— Летом вы объясняли успех опытом других людей, товарищ Соколов. Теперь часть этих людей делает то, что вы записали до боя. Это не снимает вопрос. Это меняет его.

— На какой?

— Пока не знаю.

Он забрал только ответ аэроклуба, и папка закрылась; копия боя осталась на столе до показаний лётчиков.

Когда Веселов ушёл, Дёмин перестал возиться с книгой и разложил показания пар. Белобрысый с ведомым видели одно и то же — ведущий с жёлтой отметиной дважды возвращался к нашей верхней паре; старший второй пары запомнил другое: немцы не полезли за ним в вираж и не стали добивать дымящий бомбовоз, а сохранили высоту для нового захода.

Я соединил на схеме три дуги.

Летом над Смоленском такая группа уже отказывалась от лёгкой добычи ради положения сверху; седьмого ноября машина с жёлтой отметиной показала тот же парный ход над переправой. Сегодня совпали окраска, расчёт и терпение — этого хватало, чтобы говорить о группе, но не о человеке в кабине.

В одной позднелетней разведсводке против жёлтой отметины стояло предположительное имя — хауптман Курт Ланге; сводка не делала неизвестного немца знакомым, а давала лишь слово для поля в таблице.

Дёмин поискал чистую страницу в распухшей книге, не нашёл и поэтому перевернул лист боевого задания.

— Что писать?

— Жёлтая отметина — вероятно та же. Приёмы группы совпали. Лётчик не установлен.

Перо царапнуло бумагу.

— И Ланге?

За стеной пробовали мотор. Каждый хлопок терялся в облаках и возвращался глухим эхом.

— Ланге — вероятно. Под Москвой — точно.

К двадцать седьмому ноября мой Як снова стоял на колёсах. На левой плоскости темнела свежая заплата, борт под кабиной был заклёпан неровной полосой, зато тяги ходили свободно и мотор отвечал на газ без провала. Лунин разрешил лететь, но под словом «разрешил» поставил в формуляре жирную черту: после первого вылета — повторный осмотр.

Дёминовой машине повезло меньше: она стояла у края поля на деревянных козлах, без винта, с распоротым брюхом. Аркадий ходил мимо неё к чужому Яку, вернувшемуся накануне из ремонта, и каждый раз замедлял шаг — не жалел, а считал, где машина ударилась первой, что повело, почему не вышли колёса. Книга из планшета сохла в землянке лист за листом; на нескольких страницах буквы расползлись синими тенями.

Чужой Як не был подарком. Его передали от другой эскадрильи, и там в строй теперь выходило на одну машину меньше; на фюзеляже под новой краской проступал прежний номер. Дёмин с рассвета подгонял плечевые ремни, проверял ход педалей, искал ногой привычную опору и всякий раз находил её чуть дальше. Один лётчик получил машину, другой временно её лишился, а в полковой ведомости общее число не изменилось. Так выглядело пополнение без нового самолёта.

С утра перепадал слабый мокрый снег, ложился на крылья и тут же темнел водой. Техники сгоняли его рукавицами, ругались на грязь под колёсами; за лесом глухо ворочалась артиллерия — не канонада, а работа без конца, как дальняя молотилка.

Веселов нашёл меня у штаба. Теперь его называли по новому спецзванию, но новое обращение не сделало его ни громче, ни теплее; под мышкой он держал серую папку, в руке — два одинаковых листа.

— Один вам, один младшему лейтенанту Дёмину.

На каждом посередине шла карандашная черта. Слева было написано: «Решение до вылета». Справа: «Наблюдение после».

— Это вместо беседы? — спросил я.

— Беседа остаётся. Разница в том, что теперь ваши слова будут старше результата.

Он подал лист. Бумага была тонкая, угол уже загнулся от сырости.

— Если до вылета написано одно, а после другое?

— Тогда будет видно другое. Не преступление — другое.

— А если решение меняется в воздухе?

— Пишете, что увидели и почему изменили. Не чего опасались потом. Что увидели тогда.

Так Дёмин заставлял нас разбирать бой. Веселов пришёл к тому же с другой стороны: Аркадий искал ошибку, этот — щель. Спорить с формой было нечего.

— Ответ Барсукова вас не убедил?

— Убедил в том, о чём спрашивали Барсукова. — Веселов поправил загнувшийся угол моего листа. — Не больше.

Из штаба вышел Гришин, увидел нас и остановился.

— Соколов, ко мне. Веселов, если закончили — дайте лётчику летать.

— Я как раз для этого.

Он ушёл вдоль стены, обходя лужи. Гришин проводил его взглядом, потом посмотрел на лист у меня в руке.

— Новая наука?

— Старая. До и после не путать.

— Тогда пригодится.

В штабе на карте у переправы стояла красная булавка. Рядом карандашом было выведено: «жёлтый кок, ведущий; группа прежняя — вероятно». Фамилии не было.

— Утром их видели севернее, — сказал Гришин. — Бомбовозы щупают переправу. Пехота и обозы идут без остановки. Поведёшь шесть.

Он назвал три пары. Я с Дёминым — впереди и выше. Вторую вёл старший лейтенант из старого состава; он же принимал группу, если я выходил. Третья — белобрысый и его ведомый, те самые, что в первом ноябрьском бою вернулись с пробитым крылом.

— Машины после шестнадцатого собрали, — продолжил Гришин. — Людей новых не собрали. Поэтому без охоты. Бомбовозы отвернули — задача кончилась.

— Есть.

— И ещё. Имя в сводке вероятное. В воздухе будешь драться не с фамилией.

— С ведущим жёлтой пары.

— Вот с ним и дерись. Если он там.

На земле разложили порядок палочками по мокрому снегу. Передатчик на моей машине проверили; приём у Дёмина то появлялся, то тонул в треске, на остальных Яках радио в расчёт не шло. Я показал два сигнала. Два широких перекладывания с крыла на крыло — второй ведущий принимает группу. Короткий отворот вправо и возврат — нижняя пара выходит из атаки и собирается за второй. Увидел один — передай дальше.