— Аэроклуб ответил.

Ветер приподнял нижний край бумаги, и Веселов прижал его перчаткой.

— Барсуков Иван Матвеевич подтвердил, что учил вас и выпускал самостоятельно; что сказал после первого вылета, не помнит — пишет, учеников было много.

Лицо у имени так и не появилось, зато где-то существовал старик, для которого настоящий Андрей оказался одним из многих мальчишек на учебном поле.

— Значит, тот вопрос закрыт?

— Тот — да.

Веселов сложил ответ пополам по уже продавленному сгибу.

— А этот лист кто составлял?

Он указал на распределение пар.

— Я. Дёмин записывал.

— Дайте после вылета. Вместе с тем, что получилось.

— Особому отделу теперь нужны схемы боя?

— Мне нужно различать то, что человек решил до события, и то, что он объяснил после.

— Если капитан разрешит.

Гришин слышал и вернул гайку на край карты.

— После разбора получите копию, товарищ лейтенант государственной безопасности. До разбора это моя бумага.

Веселов убрал ответ аэроклуба в папку, не меняя выражения лица.

— Разумеется.

На стоянке механик провернул винт. Мотор кашлянул, выбросил из патрубков сизый клочок и взял ровнее. Разговор кончился не потому, что Веселов его закончил. Просто пришло время лететь.

Станцию нашли по двум белым нитям. Одна шла прямо — железная дорога. Вторая петляла между перелесками — шоссе. На запасном пути стоял состав, у складов копошились чёрные точки людей. С высоты они казались медленными. На земле, наверное, бежали.

Облачность опустилась ниже, но держала нижний край ровно. Между землёй и серым потолком оставался тесный этаж, где негде было спрятать большую группу. Немцев я увидел почти сразу: девять двухмоторных машин шли тройками, выше и сзади держались истребители. Шесть насчитал. Остальные могли сидеть над облаком.

Я качнул крыльями и дважды довернул нос к бомбовозам. Вторая пара пошла вниз. Третья осталась чуть выше и левее, как рисовали на земле. Дёмин прижался справа.

В наушниках трещало. Я назвал высоту, потом повторил. Ответа не получил. Дёмин был в двадцати метрах; повернул лицо, показал ладонь. Услышал или просто понял по движению — в воздухе разницы не было.

Истребители прикрытия разделились раньше, чем наши успели разогнаться. Одна пара пошла нам навстречу. Другая срезала угол к нижним. Ещё две машины остались наверху.

Так не охраняли бомбовозы наскоро собранные новички. Эти заранее знали, кому мешать и кого оставить на потом.

Первая пара ударила в лоб. Ведущий качнулся в прицеле — серый капот, кресты, светлая окружность у винта. Жёлтая.

Та же машина — вероятно. Доказательств на лобовой сходке не собирают.

Я дал короткую очередь. Трассы ушли выше фонаря. Немец ответил раньше, чем мы разошлись; по крылу застучало, но Як не повело. Мгновение — и серое брюхо с крестами проскочило над головой. Его ведомый прошёл за Дёминым.

Я не развернулся следом. Подал машину влево, наперерез паре, которая падала на наших нижних. Дёмин удержался рядом.

Вторая пара уже стреляла по головной тройке бомбовозов. Один дёрнулся, выпал из строя, из мотора потянулась жидкая полоса. Он не падал. Остальные сомкнулись и продолжали идти к станции.

Сверху свалились два «худых».

Передатчик мог работать. Приёмники могли молчать. Я всё равно крикнул нижним, а сам довернул на атакующих. Дёмин понял раньше голоса: вышел чуть наружу и заставил первого немца выбирать между нами. Тот выбрал меня. Чёрный нос пополз к центру прицела.

Очередь прошла мимо. Мы разминулись, и второй немец ударил по Дёмину.

Три фонтанчика сорванной краски прошли по красной звезде. Як Аркадия просел, затем выровнялся. Из-под капота вынесло тёмный дымок.

Дёмин не полез за нападавшим: дважды качнул крыльями и повёл носом вниз. Давление или температура — в кабине я не мог знать; знал одно: машина уходит.

Над ним уже разворачивался тот, с жёлтой окружностью у винта.

Если броситься за ним вверх, он утащит меня от Аркадия. Если остаться рядом с Аркадием, бомбовозам станет легче. Старший группы выбирал не хороший ход. Хорошего не было.

Я встал между Дёминым и новой атакой.

Немец пошёл сверху, без спешки. Держал превышение до последнего, потом опустил нос. Мне пришлось ждать, пока он привяжется к линии огня. Раньше отверну — достанет Дёмина. Позже — достанет обоих.

Фонарь наполнился серым капотом. Я рванул Як влево и вверх. Тело придавило, по краям зрения поползла знакомая муть. Немец выстрелил. Ударило за спиной, в хвосте что-то загремело. Я довернул через тяжесть и сам нажал гашетки.

Мои трассы прошли по его пути. Одна вспыхнула на плоскости — или мне захотелось так увидеть. «Худой» не задымил, не рухнул. Проскочил вниз, разменял высоту на скорость и ушёл к своим.

Проверять попадание было некогда.

Дёмин снижался к нашей площадке, и я лёг рядом. На этот раз он показал большой палец, но рука задержалась над бортом, словно не сразу нашла воздух. Перед полосой колёса не показались; значит, садиться предстояло на брюхо.

За нами станция исчезла под разрывами. Сначала в белом поле выросли пять тёмных кустов. Потом один лёг точно поперёк запасного пути. Вагоны у склада пропали в дыму. Основная колея ещё блестела между воронками, но два состава уже стояли.

Я оглянулся на группу.

Четыре Яка оставались над станцией.

Вторая пара приняла остальных так, как было записано. Не собралась вокруг дымящего ведущего. Не кинулась мстить за Дёмина. Старший второй пары повёл их через бомбовозы ещё раз, а белобрысый с ведомым прикрыли выход. С земли поднялась одна тройка, потом растянулась; головной бомбовоз отвернул севернее. Подбитый всё ещё тянул за собой полосу и уходил вместе с ними.

Ни один не упал у нас на глазах. На станции горели два вагона.

Дёмин дотянул до края площадки. Мотор ещё работал, но дым стал гуще. Он убрал газ, выдержал машину над серой полосой и положил её на брюхо. Як заскрёб землёй. Винт свернулся блестящим цветком. Машину развернуло, выбросило к снежной обочине и остановило носом к посадочному знаку.

Я прошёл над ним, увидел, как фонарь сдвинулся, и только тогда зашёл на посадку.

Колени приняли землю хуже шасси. Когда вылез, левая нога провалилась в тонкий лёд у колеи. Вода сразу добралась до портянки. Я выдернул сапог и побежал к Дёмину, хлюпая на каждом втором шаге.

Его уже вытаскивали механики. Аркадий стоял сам, держась одной рукой за крыло. На щеке тянулся порез. Второй рукой он прижимал к животу планшет. Крышка раскрылась при ударе; угол книги торчал наружу, страницы набрали талой воды и слиплись.

— Руки-ноги? — спросил я.

Он переступил с ноги на ногу, проверяя.

— На месте. Голова тоже, кажется. Машина хуже.

Лунин уже присел у носа Яка, не обращая внимания на горячую жижу, которая капала ему на рукав. Провёл ладонью по смятому низу и посмотрел не на Дёмина — на меня.

— Эта сегодня больше не полетит.

— А завтра?

— Завтра инженер скажет. Я старшина, а не воскреситель.

Только теперь я заметил на правой плоскости своего Яка три рваные дырки. Механик стоял рядом и ждал, когда я наконец увижу его работу на весь вечер.

Остальные четыре машины пришли вместе.

Белобрысый сел последним. Вырулил, заглушил мотор и остался в кабине, пока не подошёл его ведомый. Лишь тогда отстегнулся. Восемь дней назад они доказывали друг другу, кто кого спас. Сегодня им нечего было доказывать.

К вечеру со станции прислали счёт: два товарных вагона сгорели, запасной путь разворотило, основная колея уцелела, но составы задержали, пока сапёры и железнодорожники проверяли полотно. Из девяти бомбовозов один ушёл с дымом, падения никто не видел; из шести наших лётчиков вернулись шестеро, пять машин сели на колёса, Дёминская — на брюхо. На мой Як наложили заплату и запретили трогать до осмотра хвоста.

Гришин записал всё двумя столбцами: слева — задача, справа — что получилось.